Февральская сирень

— Нет! — против своей воли воскликнула Лелька.

— Леля, я буду всегда рядом. Я и Дик.

— Дик? Не Цезарь?

— Лелечка. — Несмотря на серьезность момента, Воронов засмеялся. — Я очень люблю твою собаку и признаю, что под моим чутким руководством она делает огромные успехи в боевой и политической подготовке, но Цезарь может напасть на преступника, только если у того в кармане будут лежать моченые яблоки. Да и то он его в лучшем случае зацелует, то есть залижет до смерти. Это ж такая добрая собака, что даже неприлично. Нет, я имею в виду именно Дика. Помнишь, как он сурово держал за причиндалы нашего друга из спортзала, когда мы с тобой охотились на догхантеров?

— Помню. — Лелька грустно улыбнулась, сглатывая тугой ком в горле. — И ты с Диком будешь провожать Максима на занятия?

— И встречать тоже. Естественно, незаметно для убийцы.

— А разве так возможно? Пустырь ведь открытый.

— Возможно. Меня этому учили. И Дика тоже. Максим ни на минуту не останется без присмотра. Я тебе обещаю.

— Мне очень страшно, Митя, — призналась она, глядя на него своими невозможными серыми глазами.

— Я знаю, — просто сказал он, прижав ее голову к своему плечу и укачивая, как маленькую.

— А мы Максиму расскажем? — спросила она, и Дмитрий понял, что она уже смирилась с неизбежным, приняв его как данность. На минуту он испугался той ответственности, которую взваливал на себя, и помотал головой, отгоняя не вовремя появившийся страх.

— Нет, любимая. — Он впервые произнес это слово, и она замерла, испуганной птичкой спрятавшись на его широкой груди. — Мы не будем его тревожить. Он должен вести себя естественно, чтобы ни Гоголин, ни убийца ничего не заподозрили.

— Митя, я все время думаю о том, что, скорее всего, этот нелюдь — мой брат. Как же так распорядилась природа, что уже во второй раз Широковы наносят вред моей семье? И если в прошлый раз мама была вынуждена грудью встать на защиту меня, брошенной отцом еще до рождения, то теперь я вынуждена грудью вставать на защиту своего сына от сына моего собственного биологического отца. Митя, это же чудовищно!

— В жизни много чудовищного, — ответил он, поглаживая ее по чудным волосам. — Но мы это обязательно поправим, Леля.

— Остается только надеяться, что мы не сделаем еще хуже, — тихо ответила она и, не выдержав, все-таки заплакала.

Разговор с Гоголиным оказался неожиданно легким. Совершенно зря по дороге в лицей Лелька нервничала и тщательно выстраивала фразы для начала беседы. К ее «явке с повинной» директор отнесся вполне благосклонно, ничуть не удивился, что она признает свою неправоту, принял извинения за резкий разговор на вокзале и сразу согласился заниматься с Максимом.