Мы мирные люди

Он рассеянно смотрел на мелькавшие мимо осенние леса. Много курил.

Вагон тихо покачивался. Колеса приглушенно выговаривали одно и тоже; настойчиво, торопливо твердили: «Та-та-та-та... та-та-та-та...».

Быстро прошел по коридору вагона проводник. Открылась дверь соседнего купе, выглянула молодая женщина. Она спросила о чем-то проводника и снова закрыла дверь.

«Чем-то она напоминает Ирину...», — подумал Байкалов.

Поезд, не замедляя хода, пролетел мимо станции. Промелькнул перрон, дежурный по станции. И опять замелькали телеграфные столбы, золотые березы, яркие рябины, оранжевое и багряное пламя осин.

.. Дальше, дальше! Байкалов любил движение. Оно действовало на него благотворно. Он любил ездить, ходить. В движении всегда ощущалась жизнь.

«Хорошая скорость! Хорошо идет! Ничего не скажешь — четкая работа!» — радовался и гордился Байкалов.

Он не отделял себя от окружающего. Он не говорил: «Идут поезда». Он говорил: «У нас идут поезда». Его поезда, его урожай, его постройки, виадуки, гавани, каналы, леса и заводы — его хозяйство. Его земля! Его мир! И если бы не какие-то неясности, какое-то недовольство собой, в котором он не успел еще как следует разобраться, то как бы ликовало сейчас все его существо! Сильный красивый поезд мчит его в Москву.

Он повидает друзей, повидает Москву, а к Москве у него совсем особое чувство. Это не просто великолепный город, не просто столица. Он мог бы сравнить свое ощущение с тем, когда он из госпиталя возвращался в годы войны туда, к себе, в танковый корпус... Только в данном случае его чувство было шире, несравненно значительней.

Как ни отвлекал себя Байкалов от того, что мучило, он должен был все-таки продумать, разобраться, решить, а прежде всего оценить и точно сформулировать: что же именно мучит его, выводит из равновесия? Во-первых, сразу же надо разграничить две различные, не соприкасающиеся между собой линии.

Первое — Ирина. Ну да, огорчает его все происшедшее в эти дни с Ириной. Он недоволен собой. Он не прощал себе ни одеколона, которым стал пользоваться больше, чем надо, ни всех других необдуманных поступков влюбленного. Не таким он хотел бы себя видеть в те дни, когда в нем зародилось настоящее, большое чувство к Ирине. Не надо было устраивать этот дурацкий день рождения, просто подойти к Ирине и сказать.

.. Что сказать? А то и сказать, что думал и чувствовал, и ничего больше. Сказать, что любит, что она ему нужна, необходима, что ему кажется, что им вместе было бы хорошо... А как же иначе? Любовь — это большой праздник, любовь — это большая дружба. Да что там! Само слово говорит за себя — любовь!

«Пельмени! Чайные сервизы! Нехорошо получилось... И я должен буду исправить это. Назвать Ирине все своими именами. Пусть судит строго, по заслугам. Пусть выбирает.