На краю неба

Я их уже столько выпила, что, боюсь, будет передозировка, — шмыгнула носом. — Мне так плохо, Дима, мне так плохо. Когда это все кончится? Я хочу, чтобы это все кончилось. Я хочу об этом не думать, ничего не чувствовать. Не помнить и не знать…

— Катюша, если хочешь, давай позвоним родителям. Пусть мама Юля приедет. Ты же хотела. Тебе легче будет. Хочешь, я сам позвоню. Поговорю.

— Нет-нет, — забеспокоилась Катя, — не надо. Я не хочу. Я уже с мамой несколько раз разговаривала, сказала, что все нормально, все как обычно. Ты работаешь, а я ничего не делаю, собираемся возвращаться в Данию, в декабре будем в России.

— Да, все правильно.

Хотела раньше, думала чуть позже поговорит с матерью, но теперь как представляла, что заново все переживать, что-то рассказывать и объяснять, становилось тошно. Тревожить родителей не хотелось, а держаться, делая вид, что все в норме, невозможно. На это нет никаких сил. А с Димой этого не нужно. С ним она свободна в своей боли. Не надо ничего скрывать. Не надо быть притворяться, что она со всем может справиться. Ей очень плохо, и он об этом знает.

— Не хочу все это еще раз переживать.

Помогал этот разговор, помогали крепкие Димкины объятия, его успокаивающий мягкий голос, и то переживание, которое свозило в каждом слове. Она очень хотела быстрее переболеть и зажить их обычной жизнью. Хотела радоваться и быть счастливой.

— Давай успокоимся, попьем сладкого чая, подумаем о чем-нибудь хорошем, а потом ты крепко и хорошо заснешь. Все не так страшно на самом деле…

— Потерять ребенка для тебя не страшно? — встрепенулась Катерина.

Крапивин хорошо подумал, прежде чем продолжить говорить.

— Страшно. Но потерять тебя мне еще страшнее. Потому что, если у меня не будет Кати, у меня не будет ничего.

Наверное, для нее это звучит пока не очень убедительно, но другого — всего, что легло на душу, после этой трагедии, — не хотел рассказывать. Считал, что не имеет права добавлять лишней боли. Свою он глубоко спрятал. Он так умел и привык, так ему было удобно. Знал, что переживет и переварит все сам.

— Послушай. Давай поговорим о том, о чем мы с тобой еще не разговаривали. Я тебе скажу всю правду. Но только не о потере ребенка, не об этом горе. Ты ошибаешься, если думаешь, что я не переживаю или переживаю не так сильно, как ты. Не проси. Не проси рассказывать. Горе надо делить на двоих, а не умножать. Я не хочу умножать твою боль. И так вижу, что тебе невыносимо плохо. Я с тобой. Все будет хорошо.

— Не представляю, если бы вдруг тебя не оказалось рядом. Просто не представляю.