Наследники Скорби (СИ)

А ты свое. И нам обоим будет хорошо.

— Поглядим.

— Поглядим, — он сладко потянулся и снова улегся, закрывая глаза.

Тьфу, зверина дикая!

Но надо отдать должное — слово данное не нарушил. И, когда Тамир несколько суток спустя, все же пришел в себя, Лют сидел — тише воды, ниже травы. Видать и впрямь не понравилось унижаться перед девкой. С его-то гордыней.

Колдун очнулся под утро, когда Лесана прикорнула на соседней лавке, умаявшись обтирать его водой с уксусом.

— Лесана…

Она проснулась мгновенно. Села и громким шепотом спросила:

— Что? Попить?

— Нет, — он попытался подняться, но не совладал. — Я спал?

— Спал. В горячке метался…

— Ничего не помню. Голова трещит…

— Трещит у него… — девушка подошла, села рядом и положила ладонь ему на лоб. — Ну, уже не пылаешь.

Обережник замер, глядя на нее в полумраке.

— Что? Чего ты так смотришь?

Он прикрыл глаза. Смутные воспоминания всколыхнулись в душе: отяжелевшие руки, девушка, смотрящая на него с тревогой и жалостью. Он пытается вспомнить ее имя и свое. Свое кажется незнакомым, чужим. Он и сам себе кажется чужим. Что это было такое? И вдруг воспоминания, словно потеснились, пропуская другие, чужие, далекие…

— Лесана, нам ехать надо… — Тамир зашарил в темноте руками.

— Какое ""ехать""? Спи! Только-только ожил. Да и не поедешь никуда. Дождь, вон, который день. Уймись.

— Дождь?

— Да. А у нас еще Лют. Увязнет по брюхо, как его тащить?

— Какой еще Лют? — не понял колдун.

— Да волколак. В клети сидит. Другой раз покажу. Спи.

Тамир послушно закрыл глаза, про себя думая о том, что сознание его, словно раздвоилось и теперь жили в нем одни воспоминания особняком от других. А еще все тело ныло, будто избитое палками. И спать не хотелось.

На примятом сеннике он проворочался до утра. Хотелось встать, выйти из избы, вдохнуть сырого свежего воздуха, собраться с мыслями. Но голова кружилась от слабости.

Подняться на ноги, опираясь о плечи Лесаны, колдун худо-бедно смог только на следующий день.

***

Распутица нынешней осенью выдалась ранняя. Урожайник исходился дождями, будто оплакивал горькую человеческую долю — сгибших летом людей. Дороги раскисли. Даже в Старграде, где улицы были мощены деревянными плашками, и то из домов не казали носу без нужды. Фебр почти не ездил по требам — лесные дороги оказались таковы, что лошадь проваливалась в грязь едва не по стремена…

Посему отправить Клену в Цитадель к отцу у ратоборцев не получилось — пока стояла сухая погода, торговые поезда, как назло, не шли в ту сторону, а потом из-за дождей не стало вовсе никаких обозов.

Девушка втайне радовалась отсрочке. Обережники сидели дома и если ходили куда, то только внутри городских стен, а Фебру и вовсе не случалось, он спал и ел, ел и спал. Клёне отчего-то это нравилось.