Оборотень

С ответом Мякиш затягивать не стал и уже к обеду отправил в СИЗО ответ: «Вот что я вам хочу сказать: настоящие мужики опущенного должны видеть издалека, а если вы не разглядели в нем пидора, так это ваша вина. Не мне учить вас – сначала вы должны были узнать, где он сидел, с кем кантовался, под какой статьей ходил, только после этого могли предложить ему кружку с чифирем. Каждый из вас просидел по несколько лет, а потому мне не нужно объяснять вам, что запомоенным считается всякий, кто хоть однажды прикоснулся к опущенному. Не я создавал эти законы, не мне их разрушать».

Вместе с ответом Мякиш отправил в СИЗО маляву с разъяснениями, что жильцов камеры триста восемьдесят пять следует считать запомоенными.

Лука проснулся от сильного толчка в плечо. Он открыл глаза и, щурясь на искусственный тюремный свет, зло произнес:

– Какого черта!…

В последний раз он испытал подобное пять лет назад в Новосибирской транзитной тюрьме, когда в тесную камеру надзиратели втолкнули более ста заключенных; и невозможно было сделать даже шага, чтобы не задеть соседа. Спать приходилось по очереди, менее брезгливые лежали по углам, только блатные, помня о своем высоком положении, терпеливо дожидались условленного часа и даже под страхом смерти не расположились бы на полу.

Вместе со всеми ожидал своей очереди и Лука. А когда шконка освободилась, он устало вытянул на ней зудевшие ноги, голова едва коснулась грязной засаленной подушки, как он заснул – сказалось недельное недосыпание и усталость. Раньше он чувствовал неудобства – жесткость деревянных нар, холод металлических полос шконки, но в этот раз он спал особенно крепко, как младенец в материнском чреве. Три часа сна показались мгновением – он даже не обратил внимания на легкие толчки в плечо, воспринимая их за обычное раскачивание вагона на стыках рельсов. Лагерный сон был тяжел, снилось ему, что он едет в столыпинском вагоне. Но следующий толчок был сильным: похоже, машинист ударил по тормозам, увидев прямо перед собой неожиданное препятствие.

– Ты, батя, совсем одурел! Другим тоже полагается поспать. А ну брысь со шконки! – услышал он прямо над собой звонкий, почти мальчишеский голос.

Перед Лукой стоял молодой парень и дерзко посматривал на него. Торс его был обнажен: грудь атлета, он походил на спортсмена, прибывшего с соревнований, вот только огромные темные звезды, наколотые на плечах, свидетельствовали о том, что он принадлежал к высшей воровской касте. Типичный отрицала!"

"Парень, весело поглядывая, ждал ответа, и если бы Лука посмел возразить ему, то можно быть уверенным в том, что незнакомец задавил бы его своими железными граблями прямо на шконке. Проглотив оскорбление, Лука поднялся и, не произнеся ни слова, уступил дерзкому парню место.