Практическая романтика

— Герман… — я задохнулась, но дальнейшего не остановила, хотя все прекрасно понимала.

Не знаю точно, почему я его не оттолкнула, — вполне возможно, подумала, что тогда он полетит вниз. И выбрала полететь вниз самой? Его губы были холодными и обжигающими одновременно, дыхание остановилось. Внутри сдавило. Нет, это он сдавил меня руками, больше уже не держась за выступ, вжался в меня и сорвался. Ровно через секунду после того, как прикоснулся губами к моим, Герман сорвался. Я приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но тем самым только дала возможность поцелуй углубить. Напряглась от того, что уже почти всем телом оказалась вжатой в него, но Герман отстранился и зашептал:

— Не бойся же… меня не бойся. Нет у тебя никакой фобии… не сейчас.

— Не прижимай так, — почти попросила."

"Но Герман будто не расслышал. Он целовал, сжимая еще теснее, держал, пока я не начала расслабляться, вот только после этого стал еще голоднее. Иногда рывком отстранялся, но лишь для того, чтобы посмотреть в глаза, снова на губы — и опять целовал. Как больной, как двинутый на всю голову маньяк, который напоминает себе, что нужно остановиться, но силы воли не хватает. И эти порывы отражались во мне растущей бурей, почти такой же силы. Ненавижу Германа! Сейчас — и за слабость в ногах, и за то, что к горлу больше не подкатывает комок, что он вообще плевать хотел на мои фобии, и за то, что сама со стоном случайно тянусь, когда он пытается одуматься. Мокрая одежда, холодно. Нет, жарко. Руки уже вцепились в его плечи, скрючились, впиваясь в футболку. Урод он просто! Он не имел права делать меня перед ним такой слабой.

Я даже не сразу расслышала мелодию. Она отрезвляла, вытаскивала из черноты. Герман тоже уловил — звенело из кармана его джинсов. Но обхватил ладонями мое лицо и зашептал судорожно, будто боялся не успеть:

— Я просто расскажу ему… Не знаю как, но расскажу. Он поймет, как-нибудь должен понять… что я больше не могу. Я все могу, только не это. И объяснить смогу, за нас обоих. Тебе не придется…

— Смешной ты, — я потихоньку приходила в себя.

— Смешной. Смейся! — он вторил без пауз. — Но я не могу перестроиться, у меня кишки в узел сворачиваются, когда он тебя трогает. Я не умею так, понимаешь? Я даже не знаю, как начать уметь.

Я остыла уже до такой степени, чтобы соображать: плохое сравнение, ведь именно так меня Юра никогда не трогал. Юра тактично улавливал, когда я сжимаюсь, и сразу отступал. Юра никогда не целовал меня так, словно задохнется, если не отвечу. Тело цепенело, как и сознание. Дождь усилился, как будто до того было мало. Глаза у Германа серые — такие же, как все вокруг. Возле зрачков вкрапления мелкими штрихами. У него снова холодные губы. Потому что дождь и холод. Мы не замерзли.

— Понимаю, Герман.