Госпожа частный сыщик

Любой, понимаете? При этом в его руках –  и деньги, и связи. А в моих… ничего. Он намекал, что, если я попытаюсь поднять шум, он без труда упечет меня в лечебницу для душевнобольных. Возможно, как раз в эту самую. Я…

–  Что за чушь, дорогуша! –  кажется, старик даже слегка рассердился. –  Высший королевский суд, обратись вы к нему после своего совершеннолетия, потребовал бы расследования всех финансовых операций за годы, пока вы были под опекой!

–  К тому же в вашу пользу наверняка свидетельствовали бы все друзья ваших родителей, –  поддержал его Рэмвилл.

Я беспомощно пожала плечами.

–  У дяди наверняка на этот случай был план… у него ведь были годы, чтобы все подчистить, понимаете! Он мог бы заплатить судьям, следователям…

Чем больше я говорила, тем более наивными казались собственные аргументы. По сути –  я не могла точно знать, что будет, если я попытаюсь законно отстаивать свое наследство. Может, у меня бы все и получилось. Или все получилось бы у дяди. Но у него шансов наверняка было больше. Пусть правда на моей стороне, но как верить в правосудие после того, как мне однажды уже не поверили и закрыли дело об исчезновении мамы и папы?"

"Друзья родителей… да, может быть, они бы и свидетельствовали в мою пользу. Или нет. Я была ребенком, когда видела их в последний раз, а дядя убедил меня, что никто из них не станет меня защищать. Я и со своими-то детскими друзьями потеряла всякую связь и даже не знала бы, о чем с ними говорить, встреть я их теперь в Доревилле. А может, кого-то уже и встречала –  так и не узнав.

Правда в том, что я привыкла считать дядю Вильгема едва ли не всесильным. Он все эти годы управлял моей жизнью, решая, где мне жить, куда ходить, с кем общаться и даже как одеваться.

Нет, он вовсе не был со мной жесток. Самым страшным наказанием за непослушание был домашний арест наедине с гувернанткой и няней на несколько дней, а то и недель. Но после детства с любящими родителями эти десять лет показались мне настоящим адом. Мама и папа редко мне что-то запрещали и практически никогда не наказывали. Под опекой дяди вся моя жизнь была расписана по минутам и в то же время оставалась совершенно пустой и невероятно унылой.

А еще я знала, что слова дяди никогда не расходятся с делами. И безоговорочно поверила его угрозам –  пусть даже не высказанным до конца.

–  Он просто запугал вас, дитя мое, –  понимающе и печально кивнул старик. –  И вы отказались от борьбы.

–  Нет! –  я выпрямилась. –  Не отказалась! Просто… я подумала… то есть я все эти годы думала об этом и хотела понять, что могло случиться с моими родителями. И почему их дело толком не расследовали.