Грешник

— О чем ты молишься, сын мой? — спросила монахиня из-под капюшона.

— О покое, — Бутч поднял веки и уставился на алтарь, обтянутый красным бархатом. — Я молюсь о покое. Для моих друзей и моей семьи.

— Ты говоришь это с тяжестью на сердце.

— Он достанется нелегко, и многое зависит от меня одного. Но иного я не желаю.

— Что у тебя на совести?

— Моя совесть чиста.

— Чистое сердце — это благословение. Ведь тогда нет необходимости так сильно задерживаться здесь после службы.

Бутч улыбнулся.

— Сестра, Вы правы.

— Так поговори со мной.

— Вы из Италии? — Он поднял взгляд, понимая, что хочет видеть ее лицо.

— Я много где бывала.

— Я из Саути. Бостон. Если вы не различили мой акцент. — Он снова выдохнул. — Не знаю, совесть ли меня тяготит. Скорее тот факт, что я не могу повлиять на результат.

— Никто не может. Поэтому так важна наша вера. Ты веришь, на самом деле веришь?

Бутч достал свой золотой крестик из-под рубашки.

— Я действительно верю.

— Тогда ты никогда не будешь одинок. Где бы ты ни был.

— Вы правы, Сестра. — Он снова улыбнулся. — И у меня есть мои братья.

— Ты из большой семьи?

— О, да. — Он подумал о Вишесе. — И я не смогу сделать то… что должен… без них.

— Так ты волнуешься о них?

— Конечно. — Бутч потер крест, согревая чистое золото теплом своей смертной оболочки. — За моего соседа по комнате, в частности. Я просто не смогу без него. Он… ну, это трудно объяснить. Но без него я не смогу продолжать делать свое дело, и это не преувеличение. Он — неотъемлемая часть меня. Моей жизни.

— У вас близкие отношения.

— Он мой самый лучший друг. Моя вторая половина, в дополнение к моей ше… моей жене.

— Любовь бывает разной. Вот скажи: ты говоришь, что беспокоишься о нем. Это из-за ваших отношений или потому что он сам в опасности?

Бутч открыл рот, чтобы ответить на казалось бы риторический вопрос, но потом резко закрыл. Когда его разум начал соединять некоторые точки, он увидел, как появилась модель, настолько очевидная, что он должен был заметить это все раньше. Другие должны были это заметить.

И кто-то должен был, черт возьми, что-то с этим сделать.

Бутч вскочил на ноги.

— Сестра, простите меня.

"— Все в порядке, дитя мое. Следуй своему сердцу, оно никогда не обманет тебя.

Монахиня повернула голову и посмотрела на него.

Бутч застыл. Лицо, что было обращено в его сторону, никому не принадлежало. Это были сотни женских лиц, изображения которых наслаивались друг на друга, расплываясь в оптическом обмане. И это еще не все. Из-за черных складок одеяния ослепительный, очищающий свет струился на пол, подсвечивая молитвенный стул.

— Это… Вы, — выдохнул Бутч.