Каркуша или Красная кепка для Волка (СИ)

Откуда стал доставать разноцветные, местами кривые, но со старанием вылепленные фигурки. А я, пристроив голову на скрещенных руках, улыбалась, глядя на брата и слушая его рассказы.

Чувствуя, как успокаиваюсь, как отходят на второй план все ненужные эмоции и мысли. Мне было хорошо и спокойно, а еще удивительно тепло рядом с мелким. С моим маленьким, личным солнышком.

Деликатный стук в дверь разрушил уютную атмосферу, отвлекая нас друг от друга. В палату заглянул врач и, увидев меня, скупо улыбнулась, позвав:

— Мирослава? Можно Вас?

— А… Да, конечно, — тряхнув головой, я поднялась с пола и вышла следом за врачом, подмигнув понурившемуся было Даньке, послав ему воздушный поцелуй.

И застыв на месте, когда прямо в коридоре, лицом к лицу столкнулась с тем, кого меньше всего надеялась тут увидеть.

— Ты?! — выдохнула, безотчетно сжимая руки в кулаки. И ощутимо вздрогнула, когда мужчина, сидевший на банкетке у палаты напротив, поднял голову и неуверенно, удивленно протянул:

— Мира?

— Мирослава, вы не могли бы подписать эти бумаги? — возвращение врача нарушило повисшее в коридоре напряженное молчание.

Скупо улыбающаяся женщина на какое-то время отвлекла меня от уставшего, осунувшегося мужчины, сидевшего опираясь спиной на стену и прикрыв глаза. Но просмотреть бумаги, внимательно прочитав перечень услуг, представленных центра, обозначенный в договоре, не заняло много времени. И поставив подпись в нужны местах, договорившись о получении копии всех документов на электронную почту, я прислонилась плечом к косяку, скрестив руки на груди и глядя на незнакомца.

Ну, или на старого знакомого. Это с какой стороны посмотреть, учитывая, что сейчас я стою и играю в гляделки с собственным непутевым отцом.

— Хреново выглядишь…

— Здравствуй… Дочь…

Слова прозвучали одновременно, и мы снова замолчали, не зная, о чем говорить и стоит ли говорить вообще. Каких-то чувств между нами не было, каких-то родственных связей — тоже. Он ушел из семьи, испугавшись ответственности за Даньку и превратил первые три года его жизни в самый настоящий ад.

И этого, боюсь, я никогда не смогу простить ни ему, ни той женщине.

— Он здесь, да? — наконец, снова заговорил… Отец. И потер глаза, слабо улыбнувшись.

 — Твой брат… Даниил… Как он?

— Тебя это не волновало почти одиннадцать лет, — я криво усмехнулась, дернув плечом. — И вряд ли должно волновать сейчас… Папа.

— Справедливо, — медленно кивнув головой, он наклонился вперед, сгорбившись и сцепив руки в замок. И я с какой-то запоздалой грустью поняла, как же он все-таки постарел.

Я помнила отца другим. Веселым, острым на язык, с золотыми руками и не умеющим унывать. Он был высоким, широкоплечим, с широкой улыбкой и лукавым прищуром глаз.