Каркуша или Красная кепка для Волка (СИ)

А может просто, где-то там, за ворохом проблем понял, что его поступок нельзя ничем ни оправдать, ни объяснить, ни отбелить.

В конце концов, Воронов Артем Михайлович мог быть паршивым мужем, хреновым отцом и не самым благородным человеком в жизни, да. Дураком только не был и наивностью давно уже не страдал. Так что, хотя Псих и говорит, улыбаясь обезоруживающе и пугающе мягко, что удержать мое зло нельзя, оно ведь того… Неудержимо…

Поднявшись, я едва заметно качнула головой, ставя для себя окончательную точку в этом вопросе. И положив пальцы на ручку двери, ведущей в палату Даньки, тихо бросила, даже не обернувшись:

— Не буду…

И скрылась за дверью, предпочитая окунуться в любовь и счастье, излучаемое своим персональным солнцем, чем оставаться один на один с этим человеком.

С тем, кто давно уже стал для меня чужим.

Снова в коридоре я оказалась почти через час, потратив это время на игры с младшим братом и почитав ему перед дневным сном очередную сказку. Даня держался изо всех сил, но иногда все равно не выдерживал и начинал дополнять те моменты истории, которые остро нуждались в этом.

Мне оставалось только тихо посмеиваться, да послушно читать так, как сказал мелкий, возясь у меня под боком и устраиваясь поудобнее голову на моем плече.

Так что по делам я засобиралась только через час, а еще минут через десять застряла на стойке регистратуры, отловленная заботливым с точки зрения финансового обогащения центра врачом. Она с присущей самому лучшему торгашу на рынке непосредственностью рассказывала мне о новых процедурах, которые обязательно поставят на ноги моего брата, окажут благоприятное воздействие на его развитие и вообще, крайне нам необходимы.

За отдельную плату, разумеется.

Я ее разглагольствования слушала вполуха, прекрасно понимая, что никакой особой ценности эти самые, усиленно рекламируемые процедуры не несут. Самым примечательным в них была только цена, хоть и не грозившая оставить меня теперь без средств к существованию, но от этого явно не становившаяся меньше. И все равно как-то упустила тот момент, когда к регистратуре подошел мой отец, кативший перед собой небольшую инвалидную коляску.

Не взглянув на меня, он остановился, коснувшись губами макушки сидевшего в ней ребенка, и откашлялся, привлекая к себе внимание врача. Ата, как пиранья, почуявшая свежую кровь, тут же переключила свое внимание с меня на него, дав мне возможность перевести дух. И, что уж тут врать-то, разглядеть собственную сводную сестру.

Ей было всего лет семь, а может и того меньше. Острые черты лица, бледная, почти прозрачная кожа и скупая, слабая улыбка, казалось намертво приклеившаяся к ней.