Невеста тирана (СИ)

Джулия почувствовала себя фигурой на шахматной доске, которую передвигают на другую клетку по чужой воле.

В окружении слуг она, наконец, заметила женщину в черном. Мать — никаких сомнений. Джулия старалась скромно опустить глаза, чтобы сеньора Соврано не сочла взгляд дерзким, но все равно рассматривала эту женщину из-под опущенных ресниц. Не могла не рассматривать. Лишь изо всех сил прижимала к себе Лапу, будто тот отчаянно вырывался.

Альба ошиблась. Сеньора Соврано не была старухой, только безумец посмел бы ее так назвать. Статная, с гордой осанкой, величественная в своем трауре.

Джулия ожидала найти ее смуглой, черноволосой, черноглазой, резкой, как сын. Но мать оказалась совершенной противоположностью, и чем-то неуловимо напоминала Марену. Бледная, с ясными светлыми глазами и пшеничными волосами, убранными в черную сетку. Ее красивое лицо возраст тронул предельно деликатно, сохранив упругий овал лица и гладкий лоб. Лишь от крыльев носа к уголкам полных маленьких губ опускались две заметные скорбные морщины. Должно быть, ее шея тоже все еще была красивой, но это невозможно было разглядеть из-за насборенной черной шемизетки, щетинившейся зубцами кружев у самого подбородка. Тем белее на фоне черных складок казалось бледное лицо.

Фацио остановился перед матерью, наконец, убрал руку:

— Матушка, позвольте представить вам Джулию Ромазо.

Джулия с почтением склонила голову и присела в поклоне. Задержалась на какое-то время, наконец, осмелилась подняться.

Сеньора Соврано не пыталась сохранить даже видимость приличий. Она буквально буравила Джулию холодными ясными глазами, наконец, с ужасом посмотрела на Фацио:

— Кого ты привез, сын мой?

Он молчал.

Сеньора Соврано вновь посмотрела на Джулию так, будто увидела что-то мерзкое, непозволительное. Перевела взгляд на сына и задрала голову, чтобы ясно видеть его лицо:

— Это не та Ромазо! Фацио, ты привез не ту Ромазо! Я выбрала не эту! Зачем ты вообще ее привез?

Сеньора Соврано никого не стеснялась. Красивый высокий голос разносился по двору и отлетал в ночное небо. Казалось, сейчас ее слышал весь город. И весь город знал о ее недовольстве.

Джулия готова была провалиться. Не было ни крупицы ее вины, но она чувствовала себя повинной во всех на свете грехах.

Она не знала, что делать, что говорить. И стоило ли вообще что-то говорить? Лапушка напрягся от этого незнакомого крика, выпрямил лапы, упираясь Джулии в грудь, намереваясь спрыгнуть. Она, как могла, прижимала его к себе заледеневшими руками. Все это было невообразимо, унизительно. Единственное, чего в эту минуту по-настоящему хотелось, — спрятаться от всех и разрыдаться.

Фацио не торопился с ответом, будто снисходительно ждал, когда мать прокричится.