Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Доктор Керри всегда приходил на лекции в плотном шерстяном пиджаке, даже когда становилось жарко. Я осторожно постучалась в дверь его кабинета, словно надеясь, что он не ответит. Но он ответил, и вот я уже стояла перед ним. Я не знала, как начать разговор, а доктор Керри не поинтересовался, зачем я пришла. Он стал задавать общие вопросы – о моих оценках, о том, какие курсы я выбрала. Он спросил, почему я выбрала еврейскую историю, и я не задумываясь выпалила, что услышала о холокосте всего несколько семестров назад и захотела узнать всю историю.

– Прости, когда ты услышала о холокосте?

– Когда поступила в университет.

– Об этом не рассказывали в школе?

– Наверное, рассказывали. Только меня там не было.

– А где же ты была?

Я, как смогла, объяснила, что мои родители не верили в общественное образование и оставили нас дома. Когда я закончила, профессор забарабанил пальцами по столу, словно столкнувшись с серьезной проблемой.

– Думаю, тебе нужно поднапрячься. А тогда посмотрим.

– Как поднапрячься?

Профессор неожиданно наклонился вперед, словно его посетила блестящая идея.

– Ты слышала о Кембридже?

Я не понимала, о чем он говорит.

– Это университет в Англии. Один из лучших в мире. Я организовываю программу зарубежного образования для студентов. Попасть в эту программу нелегко – конкурс высокий и требования тоже. Возможно, тебя не примут, но, если тебе это удастся, ты лучше поймешь свои способности.

Я ушла домой, раздумывая об этом разговоре. Я хотела получить совет, хотела, чтобы мне объяснили, как примирить призвание быть женой и матерью со стремлением к чему-то еще. Но профессор не стал об этом говорить. Он словно сказал мне: «Сначала выясни, на что ты способна, а потом решай, кто ты».

И я подала заявление на эту программу.

Эмили была беременна. Беременность протекала тяжело. В первом триместре у нее чуть не случился выкидыш. Всего на двадцатой неделе у нее начались схватки. Мама, которая уже давно была повитухой, давала ей настойку зверобоя и другие средства. Схватки ослабели, но не прекратились.

Возвращаясь в Олений пик на Рождество, я думала, что застану Эмили в постели. Это оказалось не так. Она с другими женщинами стояла у кухонной стойки и процеживала настои. Она мало говорила, улыбалась еще реже. Эмили просто ходила по дому и приносила калину и пустырник. Она была настолько тихой, что стала почти невидимой, и через несколько минут я вообще о ней забыла.

Со взрыва прошло полгода. Хотя отец поднялся на ноги, было ясно, что он никогда больше не станет таким, как раньше. Он с трудом мог пройти по комнате не задыхаясь – так сильно были повреждены его легкие. Кожа на нижней части лица восстановилась, но была тонкой и восковой, словно кто-то наждаком отшлифовал ее до прозрачности.