Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Они смотрели на меня с жалостью, словно думали, что я могу опозориться.

Мама сыграла вступление. Музыка прекратилась, я должна была вступать. В тот момент я могла бы подумать о чем угодно. Я могла бы подумать о своей учительнице и ее технике: ровная спина, поднятый подбородок… Но я думала о Тайлере, о том, как лежала на ковре рядом с его столом и смотрела на его шерстяные носки, слушая восхитительное пение хора Мормонской Скинии. В моей голове звучали эти голоса – самое прекрасное на свете, кроме разве что Оленьего пика.

Мамины пальцы замерли над клавишами. Пауза затягивалась, прихожане стали ерзать на скамьях. Я думала о голосах, об их странных расхождениях – они пели так, словно звуки летели по воздуху, превращаясь в теплый ветер, но при этом были такими резкими, что пронзали насквозь. Я потянулась к этим голосам, звучавшим в моей голове, и они пришли на мой зов. Ничто не могло быть более естественным. Я не пела, а думала звуками, и мысли мои дарили им жизнь. Ничего подобного прежде со мной не было.

Песня закончилась, и я вернулась на нашу скамью. Прозвучала заключительная молитва, а потом прихожане окружили меня. Женщины в платьях в цветочек улыбались и пожимали мне руку, мужчины в черных костюмах похлопывали меня по плечу. Регент пригласил меня вступить в хор. Брат Дэвис попросил спеть в Ротари-клубе, а епископ – мормонский пастор – сказал, что хотел бы, чтобы я так же спела на похоронах. Я на все соглашалась.

Отец с гордостью улыбался. В церкви не было ни одного человека, которого он бы не осуждал – за посещение врача, за то, что дети учатся в публичной школе. Но в тот день он забыл о калифорнийском социализме и иллюминатах. Он стоял рядом со мной, положив руку мне на плечо, и с улыбкой принимал комплименты.

– Это благословение Господне, – твердил он. – Благословение Господне…

Папа Джей прошел через всю церковь и остановился перед нашей скамьей. Он сказал, что я пела как ангел Господень. Отец смотрел на него какое-то время, но потом глаза его заблестели, и он пожал папе Джею руку, словно они были старыми друзьями.

Никогда прежде я не видела отца таким, но теперь это случалось каждый раз, когда я пела. Каким бы тяжелым ни выдался день, он никогда не упускал возможности услышать меня, хотя для этого нужно было проехать всю долину. Как бы ни осуждал он социалистов вроде папы Джея, чувство враждебности исчезало, когда люди хвалили мой голос. Отец не мог забыть о великой битве с иллюминатами, но все же смягчался и повторял: «Это благословение Господне». Мне казалось, что, когда я пела, отец на мгновение забывал, что мир – это страшное место, способное погубить любого, и что меня нужно держать за толстыми стенами дома, в безопасности. Он хотел, чтобы люди слушали мой голос.