Женский приговор

Она привыкла жить по принципу: партия сказала – надо, комсомол ответил – есть, поэтому искренне убеждена, что надо просто усилить давление, и все получится, а когда Катя пыталась что-то объяснить, получала только оплеухи – как смеешь ты меня не любить и не слушаться?

– Ужас какой…

– Для взрослого человека – да, но для того, кто с пеленок обязан любить коммунизм и партию, точнее, изображать любовь, ибо что он на самом деле чувствует, никого не волнует, подобная реакция в порядке вещей.

Надежде Георгиевне стало так грустно, что она поднялась, подошла к окну и посмотрела вниз.

Катя с матерью как раз выходили из школы: оплывшая баба в норковой шубе и рядом с ней девочка, стройная, как березка. Внезапно подумалось, что фигурой Катя очень похожа на молодую жену Шевелева: такая же невероятно тонкая кость, маленькая изящная головка на длинной лебединой шее, узкое все – таз, запястья, щиколотки. Во времена Надежды Георгиевны таких экзотических девушек просто не было, откуда же теперь они взялись, диковинные существа… Еще та свидетельница в суде, что рассказала про заколку… Она нахмурилась, чувствуя, что мысль, второй день крутящаяся в голове, бродит где-то очень близко, но так и не смогла ее поймать.

Поблагодарив Грайворонского за интересную беседу и заручившись его обещанием принести книги по психологии, Надежда Георгиевна отправилась домой.

На душе скребли кошки – не хотелось признавать этого, но Василий Иванович, кажется, прав, и прав во всем.

Можно припечатать его клеймом антисоветчика и выбросить странные идеи из головы. А еще лучше возмутиться и поставить вопрос ребром – достоин ли человек с подобными взглядами носить гордое звание учителя? Доложить куда следует, и через неделю в школе от Грайворонского духу не останется, пойдет он улицы мести или кочегарить, там его примут как родного.

С такими-то взглядами!

А она, слава богу, коммунистка с двадцатилетним стажем, быстро найдет аргументы, которые докажут, что Василий Иванович порет чушь, но только это не изменит того факта, что она плохая мать и искалечила психику Аньки.

Правильно он говорил – в детстве каждое слово, каждый жест проникают в самую душу, а мы об этом не думаем и детей не бережем. Если родитель случайно калечит ребенка физически, то он чувствует вину до конца дней, а когда морально – ничего.

Оторвал кусок души у человека, выбросил и не заметил, да ребенок сам еще и виноват.

Фигуры прохожих и голые деревья по обочине вдруг стали расплываться перед глазами, и Надежда Георгиевна поняла, что плачет.

Она поскорее отступила в первый попавшийся двор, села на низкую детскую скамейку возле песочницы, и тут же об этом пожалела, потому что доска оказалась такой холодной и мокрой, что это чувствовалось даже через пальто. Но вставать не стала.