Женский приговор

Тогда разрешите задать личный вопрос: зачем вы рассказали Мийке правду? Вы знаете, что этим толкнули его на путь наркотиков и самоубийства?

Грайворонский долго не отвечал, сидел, подперев щеку кулаком и внимательно глядя на собеседницу.

Наконец он произнес:

– Давайте я заварю чаю, потому что это будет долгий разговор.

Надежда Георгиевна пожала плечами, и Василий Иванович захлопотал, сбегал за водой и по-хозяйски достал чашки с полочки.

Она не торопила. Молча сидела и наблюдала за его ловкими уверенными движениями. Можно не сомневаться, Грайворонский давно примеряет на себя этот кабинет.

Затем и приставал с задушевными разговорами – своим излюбленным оружием.

Надежда Георгиевна приняла у него из рук чашку и пригубила слишком крепкого чаю.

– С удовольствием исповедуюсь, раз уж вы готовы меня слушать, – ухмыльнулся Василий Иванович, – в конце концов, я никак не нарушал закон, и больше того, не сделал абсолютно ничего плохого. Меня никто не может упрекнуть, но в целом комбинация вышла изящная, и, черт возьми, приятно поделиться своими достижениями с умным человеком. Я ведь вас очень уважаю и ценю, Надежда Георгиевна.

– Переходите к сути вопроса.

– Охотно. Когда я был ребенком, в голове порой всплывали странные картинки, которым я никак не мог найти объяснения. То я видел, как еду на велике по огромному коридору, то вдруг представлялась массивная дубовая дверь с золотой ручкой, то здоровенная пальма возле широкого окна. Я недоумевал, став постарше, решил, что видел все это в каком-то фильме, и успокоился. Сомнений в том, что я родился и вырос в Ленинграде, в крохотной хрущевке на окраине, у меня не возникало никогда.

Я знал, что мама у меня героиня войны и теперь занята благородным делом – увековечивает память погибших товарищей, гордился ею и помогал чем мог. Мама – замечательный человек, Надежда Георгиевна, и она заслуживает справедливости, как никто другой. О том, кто мой отец, я до определенного возраста думал мало. Мама с бабушкой не поднимали эту тему, а для меня, маленького пуританина, слова «мамин муж» и «мой папа» являлись синонимами. Только в классе втором или третьем я сообразил, что человек, умерший за семнадцать лет до моего появления на свет, вряд ли может быть к нему каким-то образом причастен.

От круглых фраз Василия Ивановича Надежду Георгиевну стало подташнивать, но она не стала перебивать, а внимательно слушала дальше."

"– Не стану утомлять вас описанием страданий незаконного ребенка, – усмехнулся Грайворонский, – они хорошо известны благодаря классикам мировой литературы, скажу только, что я их не избежал, а несколько позже бабушка открыла мне всю правду. Оказалось, мои фальшивые детские воспоминания отнюдь не фальшивые.