100 великих узников

Теперь мне пришла хорошая идея — проведение через тайгу Сибирской железной дороги по рельсам, положенным на деревья; такую дорогу можно провести по прямой линии, спиливая деревья и кладя рельсы на готовое полотно — пни.

А 18 октября 1892 года было еще одно прошение, написанное просто и спокойно, но полное бесконечной тоски больного человека."

"Десять лет одиночного заключения — страшное наказание! Только милостью Божьей я вынес его… Теперь я — совершенно перерожденный человек; кроме желаний мирной пользы, у меня нет других желаний. Если нельзя совсем освободить меня, не будет ли возможным сослать меня в Сибирь или какое-нибудь другое место.

Я был бы глубоко благодарен за это и пользой людям оправдал бы доверие начальства.

Но никакие мольбы В. П. Конашевича на правительство не подействовали, как не действовали на него и сообщения о помешательстве Н. Д. Похитонова, который сначала страдал ""только бессонницей, головными болями и нервными припадками"". Дворянин, сын генерал-майора, участник осады Плевны, он был за свою революционную деятельность приговорен к смертной казни, которую потом заменили ему пожизненным заключением в Шлиссельбург.

Он очень переживал за женщин, поставленных в тюрьме в такие же суровые условия, как и он, и все его тюремные затеи были направлены на то, чтобы доставить удовольствие Л. А. Волькенштейн. Он делал для нее буфеты и шкафчики, кресла и полочки, шкатулки, точеные грибочки, вазочки и т. д. Однажды на Рождество узник ухитрился даже устроить для женщин настоящую елку — с разноцветными фонариками и восковыми свечами… Но среди этих незатейливых тюремных развлечений Н. Д. Похитонова продолжала изводить тоска, и он тихо начал сходить с ума.

По характеру мягкий и уступчивый, он со временем, по свидетельству В. Фигнер, сделался запальчив и необыкновенно упрям. С середины сентября 1895 года вся тюрьма уже знала, что Н. Д. Похитонов погиб. Он не выходил на прогулки, лег на кровать и объявил всем, что болен, перестал умываться, менять белье… И начал посылать товарищам записки с просьбой дать ему чего-нибудь съестного.

Иногда он требовал, чтобы его выпустили в общий коридор, и с пустой наволочкой на плече подходил к двери каждой камеры, стучал и пел дребезжащим голосом: ""Подайте милостыньку, Христа ради!"" Случалось и так, что он устраивал у себя сбор разных продуктов и, образовав из них отвратительную смесь, раздавал по камерам.

Целый день у него горела дурно заправленная керосинка, чада которой он не замечал и часто появлялся с лицом не чище, чем у трубочиста. Из его камеры постоянно слышался стук какой-то шумной работы: он забирал, где можно, столярные инструменты, без толку колотил ими по доскам… после чего эти инструменты оказывались сломанными пополам.