Хозяйка собственного поместья

И простите меня за это недоразумение. Порядочным красавицам полагается пробудиться после поцелуя, а у меня вечно все не как у людей.

— Я тоже не похож на прекрасного принца, — улыбнулся он, и от бархатных ноток, проскользнувших в его голосе, у меня по коже пробежали мурашки. Виктор подошел ближе, погладил меня по щеке, и я едва удержалась, чтобы не прижаться к его ладони, как кошка. — И все же это было… многообещающе.

Я улыбнулась, не отводя взгляда от его глаз. Виктор заправил мне за ухо выбившуюся прядь. Помедлил, прежде чем отступить.

— Сейчас придет Марья с чаем.

Выпейте его, поешьте, но не до тяжести в животе, и спите спокойно до утра.

Марья будто подслушивала — тут же отворила дверь, держа на ладони поднос со стаканом в подстаканнике и мисочкой овсяного печенья, которое она пекла регулярно. «Пока зубы свои, так похрустеть, а то совсем состарюсь, так только и вспоминать останется», — говаривала она.

— Спокойной ночи, Настя.

Я протянула Виктору руку, прежде чем сама поняла, что делаю. Муж склонился к ней, и снова от его прикосновения мурашки побежали по коже. Почему-то в его исполнении этот жест получался чуть ли не интимней поцелуя в губы.

Может быть, я просто не привыкла, чтобы мне целовали руки.

— Спокойной ночи, — улыбнулась я.

— Давай-ка, касаточка, чайку пей да спи себе спокойно. Сундуки все собраны, мясо в печке томится, утром выну, бумагой обвяжу да банки сургучом поверх залью, как ты велела. Печатка твоя у меня…

А я и не задумывалась, что у Настеньки была собственная печать. Наверное, потому, что до сих пор я ни с кем не переписывалась и необходимости что-то запечатывать не было.

— Приложу к сургучу, чтобы все знали чье, и тебе верну — с собой не забудь, мало ли, кому писать придется.

— Спасибо.

— А то лучше сама в сундук положу, чтобы ты точно не забыла.

— Я сама. — Я улыбнулась ей. — Не трудись, нянюшка, сундук я уже закрыла, и ключ прибрала. Вместе же с тобой складывали.

А то дай ей волю, и напихает туда еще прозрачных платьев и пяток шляпок затолкает.

Марья поджала губы, будто поняла, о чем я думаю.

— Сама так сама.

Я откусила печенье, отхлебнула из стакана. Да уж, это не чай с медом, это мед с чаем.

— Вот с самого начала бы ты так, касаточка, — вдруг сказала Марья.

— Чем горшки бросать да браниться, вспомнила бы, что ласковое теля двух маток сосет. А там, глядишь, и передумает аспид разводиться.

— Неужто он тебе люб стал? — удивилась я. — Сама же советовала на развод соглашаться. И сегодня то и дело… — Я не стала договаривать.

— Грех мне не люб, а развод — грех. Одно дело, когда он сам как баран уперся, что разводиться хочет, плетью обуха не перешибешь. Другое — сейчас. И деточек тебе надобно, только поломаться для приличия все равно полагается.