Сладкий хлеб мачехи

— Господи, но как же это… А в какой она больнице, теть Поль?

— Ты чё, девка, совсем в своем большом городу с глузду съехала? У нас тут завсегда одна больница была, на всех про всех…

— А, ну да. Конечно. Тогда я побегу, теть Поль.

— Куда побежишь?

— Так в больницу же!

— Да погоди ты, оглашенная! Зайди хоть домой-то, опнись маненько, чумадан приткни… Не с чумаданом же побежишь к матери! Зайди к Вальке, Фроська ей ключи оставила. Хотела мне оставить, да Валька, халда, перехватила… А сама даже и не зайдет к Фроське лишний раз, чтобы цветы полить… А я бы…

С какой честностью собиралась выполнять свои соседские обязанности баба Поля, Бася уже не услышала.

Взлетев на третий этаж вместе с чемоданом, принялась лихорадочно нажимать на кнопку соседского дверного звонка. Открывшая ей Валентина, маленькая коренастая женщина раннего пенсионного возраста, всплеснула руками удивленно. Не дожидаясь таких же удивленных вопросов, Бася протянула ладонь, нетерпеливо зашевелила пальцами:

— Ключи, теть Валь! Дайте мне скорее ключи!

— Ой, ёченьки, Баська… Ты откуда свалилась, окаянная? Кто тебе позвонил? Фрося же не велела…

— Потом, потом, теть Валь! Я сейчас чемодан заброшу и в больницу к маме побегу.

Как она там?

— Да как тебе сказать… Не очень. Если бы просто инсульт, так еще, может, и ничего бы. Врачи говорят — сердце у нее очень слабое. Изношенное, говорят, как старая тряпка.

— Ну почему, почему вы мне не позвонили, теть Валь?! Ну как вы могли?"

"— Да я что, я ничего… — снимая с гвоздика и протягивая ей ключи, виновато пожала мощными квадратными плечами соседка.

 — Как будто ты, Баська, свою мать не знаешь! Будь ее воля, так она бы и на небеса умудрилась проскользнуть так, чтобы похоронами да поминками тебя не обеспокоить. Я вот ей говорила давеча… Да погоди, чего уж теперь торопиться-то?

Ключ в старом дверном замке провернулся впустую насколько раз, и дверь поддалась с неохотой, заскрежетала сварливо. По маленькой прихожей плыла тихая инструментальная мелодия — старинный квадратик репродуктора висел над зеркалом, на своем обычном месте. Сколько она себя помнила, столько он там и висел.

И половичок домотканый под ногами помнила. И смешные шторы-висюльки в дверном проеме. Все, все то же самое, с рождения знакомое. Ничего не хотела мама менять в привычном квартирном пространстве. Вроде и денег она ей посылала достаточно — по крайней мере, на скромную бытовую модернизацию уж точно бы хватило. И ничего тут не сделаешь — натура у мамы такая, стремящаяся к добровольному уничижению. Боится она любых перемен, даже очень хороших, и то боится.