Сладкий хлеб мачехи

— Ну как — куда? Ты ить не мать ей, имеешь право…

Вздрогнув, Бася лихорадочно поискала глазами Варю, испугавшись, не услышала ли она этого странного разговора. Слава богу, не услышала. Не хватало еще и таких сомнений в бедную Варину голову. Нет, все-таки странная какая старушка… Не мать, главное…

Утром девятого дня, как и положено, Бася пошла в церковь. Долго стояла у Святого распятия, шептала молитву об усопшем рабе Божьем Павле, смотрела на колеблющееся пламя свечи, мысленно просила прощения. Варя с ней не пошла, потому как с утра пребывала в волнении по поводу результатов сданного накануне государственного теста — экзамена.

Бася особо и не настаивала — без того на девчонку свалилось все сразу. Как впоследствии оказалось, очень даже хорошо, что не настаивала."

"Выйдя из церковного дворика и сняв платок, она медленно шла по тротуару, опустив голову. Пролитые в церкви слезы, казалось, освободили внутри место для повседневных забот, и они хлынули туда потоком, будто ждали своего часа. Все-таки странно устроен человек в горе. Еще вчера она не знала, как жить, а сейчас идет и думает о скопившихся в сумочке неоплаченных квитанциях да о том, как бы изловчиться и накрыть достойный, но недорогой поминальный стол.

А еще о том, как на Варино выпускное платье денег выкроить. Ну, с платьем, допустим, проблема легко решаема — кольцо можно в ломбард заложить. Бог с ним, с кольцом. И с памятью, с этим кольцом связанной, тоже. Мучительной памятью. Это невиданной красоты колечко Вадим ей на палец надел, когда предложение делал… И теперь отказаться от него — как полжизни перечеркнуть. Той самой полжизни, другой… Прав, прав был Павел, когда ревновал ее к прошлому. Не смогла, не забыла, не справилась. Жила, оглядываясь назад. Очень старалась, но не справилась. Зато теперь — все! Пусть никакого кольца не будет. Прости, Павел. Не было в ее жизни никакого Вадима… Ты, Павел, был, а Вадима — не было. Прости…

— Эй, мадам! Прошу, остановитесь на минутку!

Поначалу она и не поняла даже, что именно к ней обращен прозвучавший из окна автомобиля голос. Даже головы не подняла, не обернулась. Но голос прозвучал снова, сдобренный уже порцией возмущения:

— Эй, мадам! Ты чё, оглохла, что ли? Остановись, говорю! Разговор есть!

Подняв голову, она оглянулась.

Голос доносился из приоткрытого окна машины с проезжей части, в двух шагах от нее. Машина ехала медленно, будто приноравливаясь к ее шагу. И никого кругом. Переулок тихий, пустынный. Выходит, это действительно к ней обращаются?

— Да сюда смотри, чего головой зазря вертишь?

Тонированное стекло машины поехало чуть вниз, явив ей из окна сначала противный лысый череп, потом глаза в темных очках, потом глумливую улыбку.