Я тебе обещала?

На ней было крайне удобное для таких случаев платье: кокетка кнопочками соединялась с основной частью, которая представляла собой жатую джинсовую ткань. Наряд позволял легко оголять любую часть автономно от остального, платье абсолютно не мялось, в общем, незаменимо при частом общении с медициной. И красивое, вечное, как любая дорогая вещь. Но сегодня даже платье не спасло. Заставили полностью раздеться. И начали рисовать черным фломастером на ее теле, определять линии разрезов. Просили не смывать. Обсуждали, откуда мышцу брать будут, где лоскут кожи возьмут.

– Кожу брать негде. Можем со спины вырезать.

– Нет, со спины не дам! – Она еще мечтала походить в маленьком черном платье с обнаженной до попы спиной.

– Нагнитесь, я посмотрю, можно ли что с живота собрать.

Она нагнулась. Когда же это кончится?

– Ну, хорошо, можно постараться.

Нюша обрадовалась: еще лучше будет. Все-таки трое детей, сколько пресс ни качай, а растянутую кожу куда денешь?

Сергей Михайлович повел показывать палаты. Все как обычно. Белье не выдают, надо приносить с собой, лекарства – само собой, туалет далеко, не слишком чисто.

Андрей не выдержал: а нельзя положить куда-нибудь в другое место?

И она оказалась в палате, которая ничем не отличалась от single room в далеком отеле, только пальмы из окна не торчали. И все вокруг в белых халатах. Больница была где-то на Соколе.

Оперировали больше шести часов три хирурга с Каширки: два онколога и пластический хирург. Андрей видел врачей после операции – шатались. Даже «Ноздрев» сник.

Очнулась она на следующее утро в послеоперационной палате: солнце било в глаза. 19 июня. В Москве уже взрослая зелень, но еще не жухлая, хочется на улицу. Дежурный врач поправил занавеску. Стало легче. Почувствовала себя огромным неподвижным Гулливером, которого многочисленные лилипуты приковали тысячами иголочек к земле – не повернуться. Осторожно провела рукой по телу – все перебинтовано, заклеено, кругом трубки с банками торчат. Вспомнила, что ела двое суток назад, очень хотелось пить. Но попросить не решалась: вдруг не сможет справиться с «уткой». Подошла женщина-анестезиолог.

– Тошнит?

– Нет, ничего.

– Я посмотрела в карте. Вы сама – мама, а всю операцию кричали: мама, мама. Первый раз такое. Обычно кричат другое.

– Что?

– Ну, так сразу не произнесешь!

– А можно меня уже в палату отвезти?

– Сейчас отвезут.

Переложили на каталку. Каждое движение – проблема, но ничего не болело, просто ничего не чувствовала.

Ну вот, в своей палате. Одна. Никто не тревожит. К вечеру Андрей приедет. Как он будет сюда добираться? Как в Шереметьево съездить! Может, люди уже разъехались по жарким странам?

Сестра тихонько постучалась, поставила на тумбочку воду, стала уговаривать кисель выпить.