Императрица Мария. Восставшая из могилы

Трудно разобраться, трудно вами распоряжаться, никто меня этому не учил.

Великая княжна тяжело вздохнула. Ее глаза затуманились, а весь облик наполнился грустью.

Волков встал. Вслед за ним поднялись и остальные.

– Ваше императорское величество, – Волков с особым ударением выделил этот не принадлежавший ей титул, – мы выполним любой ваш приказ. Я думаю, что выскажу общее мнение: казаки Сибири ваши целиком и полностью. Ждем только вашего слова!

Когда казаки ушли, Маша бессильно опустилась на диван. В комнату заглянул Николай.

– Все в порядке?

– Зайди, Коля!

– Тут народу полно.

Сейчас не могу.

– Господи, – Маша молитвенно сложила руки, – дай мне силы все это выдержать. Нам надо все обстоятельно обсудить, но как и, главное, где это сделать, не привлекая внимания, я не знаю.

– Я подумаю, – ответил Николай.

ХVII

Несколько дней прошли в сплошной череде встреч, посещений и бесед. Длинных и коротких, со значимыми людьми и не очень. К великой княжне, как к истине в последней инстанции, как к последней надежде, потянулись челобитчики от купечества и казаков, от коренных сибирских мужиков-старожилов и новоселов, от интеллигенции и мастеровых.

Все просили помочь и, как говорил Николай, «улучшить и углубить». По сути же все хотели взглянуть на великую княжну, прочесть что-то в ее глазах, понять что-то для себя.

Омск как будто замер в ожидании чего-то важного. По углам шептались о чем-то, что скоро наступит, но не называли что. Появилась даже угроза в обращении к нерадивым чиновникам, превышающим свои полномочия должностным лицам, а порой и просто к спекулянтам на базаре:

– Ужо дождетесь, будет и на вас управа, скоро уже!

Метастазы этого состояния как щупальца расползались из Омска по всей Сибири.

Добрались они даже до фронта, где, как говорили, наступило некоторое затишье, разве что продолжали драться и взывать о помощи Ижевск и Воткинск. В Омск с фронта приехали Пепеляев, Войцеховский и Каппель, что само по себе уже было из ряда вон. Шли разговоры о скором приезде Дутова и Семенова.

Директория и вся околодиректорская тусовка бурлила как забродившая выгребная яма. Особенно неистовствовали эсеры, вещая о сознательности, демократии и народоправстве.

Нет, ни имя великой княжны, ни слово «самодержавие» вслух не произносились. Эсеры боялись в ответ нарваться на пулю. Но что имелось в виду, все понимали. Вся эта либерально-революционная компания напоминала сбившуюся в кучу свору шавок, захлебывающихся лаем ужаса, поскольку вокруг них широким кольцом ходит стая волков в лице казачьих и армейских офицеров, только и ждущих команды «фас». Кто должен был отдать эту команду, тоже понимали все.

За эти несколько дней Маша устала смертельно.