Императрица Мария. Восставшая из могилы

– Но этого мало! Ей в Петроград ехать надо, в Академию художеств!

– Ну да, доедешь туда, – возразила мать, – да и хто там ждет нас-то!

Маша стала очень серьезной. Она взяла Аню за плечи и, глядя ей в лицо, сказала:

– Я обещаю тебе, что ты будешь учиться в Академии художеств. Слышишь, обещаю!

– Ладно, царевна-красавица, то дело будущее. – Пелагея Кузьминична вздохнула. – А счас так: банька растоплена, всем париться, потом вечерять и спать. Наутро вставать раненько – до города не близко, а я хочу, чтоб отец засветло возвернулся.

– А вещи мне, Пелагея Кузьминична?

– Одежа твоя тама, в баньке.

Акромя верхнего, оно здесь. Уж не обессудь, царевна-красавица, все не по мерке, с чужого плеча. Че велико будет, че мало, другово нету. А ты куда, кобель бестужой? – воскликнула она, увидев, как вслед за девушками, направившимися к двери, с лавки поднимается Николай. – Сказала же, сначала девки, а ты опосля."

"Катюха, прыснув, потащила Машу за собой.

Улеглись все-таки поздно. Парились долго и с наслаждением. И не то чтобы все эти месяцы не мылись, мылись, конечно! Но одно дело – походная таежная банька, а по сути шалаш с кадкой внутри, в которую сваливают раскаленные камни, и совсем другое – настоящая баня, там есть где развернуться.

После того как Катюха дважды отходила Машу можжевеловыми вениками, ей казалось, что кожа ее звенит, а тело вообще ничего не весит.

За ужином Маша вдруг сказала:

– Пелагея Кузьминична, вы отпустите Катю со мной?

Мать закашлялась, а Николай даже удивился – Маша ему ничего не говорила. Однако же по лицу Катюхи было видно, что девушки эту тему обсуждали.

– Вы не думайте, – заторопилась Маша, видя помрачневшее лицо Пелагеи Кузьминичны, – я не в прислуги ее зову! Она мне теперь как сестра, подруга сердечная!

– Сама-то она хочет? – вздохнула Пелагея и посмотрела на дочь.

 – Вижу, хочет, аж трясесся вся, лишь бы от мамки оторваться, шалава! Зенки-то опусти! Смотри, коли блуд какой, домой не возвертайся! Не пущу!

– Че вы, мама, право… – Катюха начала шмыгать носом.

– Да что вы, Пелагея Кузьминична, – вступилась Маша, – ну какой блуд? Мы ее замуж выдадим за офицера!

– Ага, как же, – фыркнула мать, – ждуть они ее! Аж все глаза проглядели!

Николай, взяв шинель и тулупчик (все-таки не май на дворе), ушел на поветь.

Отца определили в баню, чтобы не тревожить Машу его храпом, а женщины остались в горнице. Мелкие еще с полчаса, хихикая, строили великой княжне глазки, пока мать не цыкнула на них и не загасила последнюю свечу. Теперь слабый тусклый свет давала только лампадка в красном углу, перед иконами.

Пелагее Кузьминичне не спалось. Да и как уснуть здесь, при сыне таком непутевом?

«Угораздило же его, Господи! А девка-то ведь хорошая, добрая, простая, не чванливая, и не скажешь, что царевна.