Ювелир с улицы Капуцинов

Он увернулся от эсэсовца, который, громко хохоча, попытался столкнуть его, схватился за водосточную трубу и пополз вниз. Эсэсовец, пытаясь столкнуть Петра, сам потерял равновесие и плюхнулся спиной на кучу наваленного внизу битого кирпича. Это спасло Кирилюка — падение эсэсовца вызвало замешательство начальника лагеря, и Петру посчастливилось скрыться среди пленных. Но тогда начальник лагеря вставил новую обойму и стал стрелять но толпе. Семь пуль — семь раненых или убитых… С каким удовольствием Петро всадил бы сейчас пулю в этого палача! Чтобы сдержаться, он обратился к Лотте:

— Вы, кажется, хотели нам сыграть…

— Прекрасно! — подхватил Мор.

— Фрау Лотта — отличный музыкант. Жаль, что она не выступает в концертах.

В гостиной уже были опущены шторы, но Лотта не разрешила включить свет. Она долго сидела за роялем, безвольно опустив руки, словно боясь нарушить очарование предвечерней тишины.

Когда прозвучали звуки “Патетической сонаты” Бетховена, Петро увидел перед собой совсем другую Лотту — не ту, подвижную и легкомысленную, которая только что кокетничала с ним, а умную, с вдохновенным лицом женщину.

Казалось, существует какая-то таинственная связь между ее внешностью и музыкой. Ощущение было такое, что она не играет, а поет величественную песню. Петро весь отдался музыке. Когда последний звук растаял в полумраке, он с удивлением огляделся. Все вокруг — ковры на стенах, огромные окна, человек в черном мундире — казалось таким неестественным и нереальным, что Петру стало жутко. Он встретился со взглядом Роберта Мора и в его глазах прочел то же, что чувствовал сам. Тот подсел к нему и спросил:

— Понравилось?

Петро посмотрел на него с недоумением — вопрос показался ему бессмысленным, и он не скрыл этого. Мор не обиделся, наоборот, охотно согласился с гостем. Они с первых же слов почувствовали симпатию друг к другу, сразу преодолели тот барьер отчужденности, который обычно возникает у незнакомых людей, и заговорили, как давние добрые приятели. Начав с музыки, незаметно перешли к проблемам общественного значения литературы и искусства. Обоих радовала общность взглядов.

Амрен подсел к ним и, потягивая коньяк, который распорядилась подать хозяйка, стал прислушиваться к беседе.

На его лице отразилась такая напряженная работа мысли, что Мор не выдержал и рассмеялся.

— Не ломайте себе голову, Эрих, — посоветовал он, — и не корите себя: нас трудно было бы понять самому генералу войск СС, а не то что простому штурмбаннфюреру.

— Не думайте, что вы ухватили быка за рога, Mop, — злобно проворчал Амрен. — Ваше университетское образование еще не доказательство ума.