Казак в Аду

— Остановитесь! — С громким воплем на тропинку прямо из кустов выпрыгнула сутулая мужская фигура в длинном балахоне.

Молодые люди, закалённые практически всеми видами неожиданностей, даже не стали хвататься за оружие.

Человек казался скорее испуганным, чем агрессивным. Длинные всклокоченные волосы, борода торчком и пронзительные, как рентгеноскопия, вытаращенные глаза.

— Ты — грешник! — нараспев начал он, ткнув пальцем в сторону подъесаула. — С девицей по ночи идёшь, а кольца обручального не носишь… Поди, во грехе с ней живёшь!

— Таки если бы… — мечтательно вздохнула иудейка, а из тех же кустов вылезла почти клишированная копия обличительного типа, только женского пола.

Едва глянув на бывшую военнослужащую, она мелко перекрестилась и возмущённо заверещала:

— И ты грешница! При мужчинах вопреки Писанию брюки носишь! Голова не покрыта, волосы стрижены, улыбка скромностью не дозволенная! Оружие на себе носишь, а кому сказано: «Не убий»?! Тьфу на тебя, тьфу, срам!

— Ты только доплюнь, тётка! Я так, едрить твою… — начал было закипать астраханский казак, но Рахиль быстро осадила его на месте:

— Не надо, Ваня, косым взглядом видно, шо Адам и Ева тупят в прогрессе с умножением на двоих в кубе.

Сваливаем тихо своей дорогой, эти таки могут укусить…

— Грешники! Святотатцы! Ослушники! — уже не скрывая фанатизма, кричали им вслед два голоса. — Глаз не опускают, в миру живут, друг дружки за руки касаются, матом язык оскверняют, не молятся беспрестанно, а Бог-то, он всё видит! Вот уж он вам задаст! Кровавыми слезами умоетесь!!! Спаси нас, Господь…

— Знаете, когда мне впервые исполнилось семнадцать, — начала Рахиль, старательно заглушая истеричные вопли кликуш, — я сразу сказала маме: никаких праздников, накрытых столов, рыбы фиш и подарков от дальних родственников.

Хочу побыть одна и подумать на предмет самой себя, без свидетелей. Мама сказала: «Конечно да! Но, дочка, разве ты не пустишь в свою комнату нас с папой?» Пущу, кивнула я. «И разве ты не нальёшь нам чашку бледного чаю?» Налью, согласилась я. «А если за нами придёт твоя любимая тётя Софа, ты захлопнешь ей дверь перед бюстом?» Нет, мама, я её пущу, но… «Вот именно, — сказала мама, — никакого праздника — тока чай! Ну там колбаска, сырок, пусть на всех один, маленький, тортик, и, клянусь бабушкой, никто не задержится больше минуты, я даже им ничего не скажу!» Короче, в тот день у меня с утра до ночи плясало шестьдесят пять человек родни, а я клеила кислую улыбку и благодарила за открытки, но вся мама была довольна — её девочка сделала всё, как у приличных людей… Таки к чему я это? А-а, вспомнила! И шо, вот эти громкие типы и есть настоящие, истинно верующие? Я с них дико изумляюсь…

— Бывают и такие, — устало сморгнул бывший филолог.