Левиафан

Его движение лодыжки снова заставило Мэтью подумать, что в прошлом этот человек мог быть акробатом — настолько гибкими были его мышцы и сухожилия.

Он начал писать.

— Он говорит, что это было непонятно, — перевел священник, когда Трователло закончил. — Но, похоже, это было место встречи.

— Вы знали этих людей? Видели их лица? — спросил Мэтью.

Перо снова окунули в чернильницу и вложили между пальцами ноги Трователло.

— Он не помнит.

— Эти люди говорили о зеркале? — спросил Мэтью.

Перо продолжало царапать лист.

— О Киро Валериани. О зеркале он не помнит.

Мэтью собирался задать более опасный вопрос.

— Волк, который ходит, как человек… вы называете его Лупо, не так ли? У него есть другое имя?

Перо снова окунули в чернила и вложили между пальцев Трователло. Некоторое время он сидел неподвижно с пустым выражением лица.

— Другое имя, — повторил Мэтью и обратился к священнику, когда калека остался недвижим. — Он понимает, о чем я…

Нога изогнулась и кончик пера коснулся бумаги.

Священник оторвал взгляд от каракулей, когда его друг закончил.

— Убийца, — сказал он. — И он пишет «зверь». «Монстр». «Дьявол». И еще одно: «boia»

— Палач, — перевела Камилла.

— Да.

Арканджело и остальные отметили, что Трователло задрожал, хотя в комнате было тепло и влажно. Священник положил руку на его хрупкое плечо.

— Мэтью, — почти умоляюще обратился он, — нам обязательно продолжать?

— Последний вопрос. Спросите его… в его кошмаре были ли у ягнят, которых убил Лупо, имена?

— Пожалуйста, — Арканджело покачал головой, — не нужно продолжать это.

Голос Мэтью остался твердым. Он понимал, что это жестоко, но нужно было открыть царство, в которое Трователло боялся возвращаться.

— Нужно поднять камень, чтобы узнать, что под ним. Спросите его.

Священник колебался, опустив голову. Он еще раз окунул перо и вложил его обратно.

Трователло крепко сжал пальцы ног. Когда Арканджело задавал вопрос на их языке, он говорил тихо, словно это могло смягчить удар молота.

Нога и перо не двигались. Трователло сидел, уставившись на бумагу, как будто она стала его злейшим врагом. Затем нога задрожала, перо выпало, а лицо мужчины исказилось в гримасе воспоминания об ужасе. Из изувеченного рта донеслось резкое блеяние, перешедшее в отвратительный вой, и тут из его запавших глаз хлынули слезы, и он попытался встать со стула.

— Calmati! Calmati![38] — воскликнул Арканджело, схватив Трователло за плечи, пока тот продолжал биться в истерике. Священник бросил на Мэтью уничтожающий взгляд, наклонился вперед и прижался щекой к щеке своего друга, начав покачиваться взад и вперед, укачивая его, как осиротевшего ребенка.

Вскоре Трователло перестал дергаться, хотя и продолжал сотрясаться от рыданий.

— Пойдем прогуляемся, — сказал Арканджело на их языке.