Лихие. Бригадир

Там была ДЮСШ, в которой я несколько лет вполне успешно колотил грушу и таких же сопляков, как я сам. Я вымещал на них всю боль своей короткой жизни. Я бил кого-то, и мне становилось легче. Как будто я мстил тем, кто делал больно мне и маме. Я ведь и на первое дело пошел, чтобы ей новое платье купить. Никогда и никому в этом не признавался. Купил вот…

Этот район назывался Красная поляна, и по непонятному капризу властей именно здесь располагался горком партии и моя спортшкола. Тут не было площади с неизменным Лениным в центре, но зато на крыльце главного здания города сидела одинокая собака, что провожала тоскливым взглядом спешащих по своим делам людей.

Пошел небольшой снег, и хлопья падали прямо на собачью грустную морду. Периодически песель трясся, сбрасывая с себя влагу, но не уходил. Видимо, он охранял горком, раз ни в какую не хотел оставлять свой пост. Я подошел поближе и погладил его по мокрой голове.

— Что, друг человека, неважнецкая у тебя жизнь?

Песель оказался худющим, ребра просто просвечивали сквозь шкуру. Глядя на животину, я обнаружил, что двери горкома были распахнуты, а внутри никого не наблюдалось.

Ни души! Только документы валялись на полу. Даже привычного мента на входе не оказалось.

А ведь тут когда-то было главное средоточие власти, куда местные «боги» вальяжно подкатывали на черных Волгах. Я посмотрел наверх. И в грязных окнах не видно деловой суеты, какая была тут раньше. Удивительная картина, непривычная.

Я вошел внутрь, удивляясь разрухе, царящей здесь. Партию распустили 6 ноября, месяц назад, а тут валялись какие-то бумаги, рулоны плакатов, с которых на меня смотрели белозубые строители коммунизма, и папки с завязочками.

Я пошел по пустым коридорам, поражаясь, как быстро рухнуло то, что казалось незыблемым, словно горы Памира. Как быстро перекрасились люди, которые еще полгода назад клялись в верности партии. Впрочем, я никогда не уставал удивляться человеческой подлости. А уж двуличности партийных чиновников — тем более. Все они одним миром мазаны. Хотя… Кажется, я немного ошибся. Не все.

— Выпей со мной, паренек, — хмуро сказал какой-то седовласый мужик весьма представительной внешности. Он сидел в разгромленном, как и все здесь, кабинете, и пил коньяк из граненого стакана.

За его спиной висела большая карта родного города, на которую я и уставился жадно. Классная вещь! Это то, что мне надо!

— Не бухаю, отец, — сказал я. — Спортсмен.

Пить с утра — это дурной тон. Да еще и в госучреждении. Пусть и бывшем. Да еще и с моей справкой. А вот этот тип явно не был тут чужим. Он расположился по-хозяйски. Лет под шестьдесят, благородная седина и тоскливые глаза человека, который лишился всего в одночасье. Так обычно выглядят люди, у которых сгорел единственный дом.