Львица по имени Лола

Сейчас он способен говорить только правду. Голую, угу. Сдвинул руки с ее спины на плечи. Чуть отодвинул, чтобы видеть лицо. — Хочу тебя. По-настоящему. Как мужчина женщину. Внутрь тебя хочу, понимаешь? Ни секунды этой прелюдии я больше не выдержу. Прости. Я себя переоценил и мне лучше сейчас уйти.

Ее глаза, огромные и загадочные, поблескивают в свете, падающем из прихожей. А потом Дина снова прижимается к нему.

— Так я тебя и отпустила…

А потом резко встала — и в одно движение стащила с себя джинсы. И замерла, в одних черных простых трусиках."

"Он же ее тогда видел в купальнике.

Но сейчас-то… Сейчас он даже про риск порвать джинсы забыл на какое-то время — просто пожирал, другого слова не подобрать, именно пожирал ее тело взглядом. Несмотря на острые плечи и хрупкие ключицы, тело у Дины было очень женским. Красивым до спазма в горле. Длинные ноги, узкая талия и округлые бедра. Эту девочку природа создала специально для того, чтобы от нее дух захватывало.

— Не нравлюсь? — тихо спросила Дина. Она вдруг оробела. И по движениям руки чувствовалось, что ей хочется прикрыться.

Истинным чудом стало то, что он умудрился, вскочив на ноги, быстро стянуть джинсы — и не запутаться в штанинах! Трусы осталось на своем месте — их кое-что держало.

Прижал к себе Дину крепко. Но сказать ничего не смог.

— Глупость спросила? — выдохнула Дина ему в шею.

— Немного, — так же выдохнул он ей. А потом развернулся и рухнул на кровать, увлекая ее за собой. На себя.

И тут у них началось все совсем всерьез. Влажные глубокие поцелуи. Жадные прикосновения рук. Дина прижималась к нему уже не только выше талии — прижималась к нему СОВСЕМ. И тем самым местом тоже. Где у него было до боли твердо, а у нее — горячо и влажно.

И разделяли их только два слоя ткани — ее черных и его серых. А Левка, пройдя какой-то очередной инквизиторский пыточный цикл, снова вдруг смог соображать. Только на одну единственную тему. Правда, очень актуальную и злободневную.

В какой позе это делать? Он помнил ее слова про распотрошённую лягушку, значит, миссионерская — мимо. Дину оставить наверху — не справится. На коленки ее поставить — у него лава полыхнула внизу живота, когда он только ПРЕДСТАВИЛ эту картину — но тоже, увы, нет. Не для первого раза, ему надо видеть ее лицо.

Ну, значит, на бочок.

И он перекатился на бок, не выпуская Дину из своих рук. И запустил ладонь под черный тонкий трикотаж. Попа у нее… Да у нее все…

В общем, замер.

— Снимай… — раздалось такое тихое, что не понял даже сначала. — Что ты робеешь, как мальчик.

Самым нелепым было в этой ситуации — засмеяться. Но он именно это и сделал. Способность соображать снова резко выключилась. И он, подавив неуместный смех, потянул ее трусы вниз. А потом свои. А потом снова прижал. Уже все, хорошая моя.