На одном дыхании!

Тогда про гречку и кисель все забывали и начинали искать серебряную ложку, клали ее на дно трехлитровой банки, а потом оттуда пили.

В общем, всякое бывало, и не всегда приятное, и слава богу, он теперь вырос и может делать все, что хочет! Ну почти все.

Дэн долго соображал, как бы ему заснуть, но ничего не придумывалось. В конце концов он встал и ушел на кухню – от своей скомканной неаппетитной постели и таких же скомканных мыслей. Хорошо, что мать с вечера на дачу уехала. Вдруг подхватилась и уехала, сказала, что там вода не перекрыта, как бы завтра мороз не ударил! Дэн не очень любил, когда мать одна таскалась на эту дачу, еще с тетей Олей туда-сюда, а одной нечего там делать.

Он тревожился – вдруг свет вырубится, или насос полетит, или пьяные гаишники какие-нибудь набегут, а его, Дэна, рядом нет! И дачу эту он не любил – подумаешь, дача! Огород и будка посередине! И одному дома ему было… неуютно. Он этого очень стеснялся, и матери ни за что бы не признался, но с ней ему было как-то веселее, что ли! В компании себе подобных Дэн говорил, конечно, все, что положено – предки, мол, достали, житья от них нет, все учить лезут, хотя в жизни ни шиша не понимают, особенно в такой… в современной, ну в молодежной. Предков следовало поругивать за то, что они «совки», отечество именовать «Рашкой», а тысячу рублей «баблом». Дэну от всего этого как-то неудобно делалось."

"Он пил на кухне чай и грустно думал о том, что он какой-то неправильный. Он редко об этом думал, а тут вдруг его пробрало.

Дэн Столетов не знал, что в три часа ночи «пробирает» всех, у кого бессонница, но раньше у него никогда не случалось бессонницы, вот он и не знал! Он пил чай, вздыхал, грустил, жалел себя и думал, что он «неправильный».

Без матери ему скучно завтракать и ужинать – никто не пристает с расспросами, не предлагает на выбор блинчики или омлет, не почесывает за ухом мимоходом. Мать то и дело почесывала, и ему это нравилось ужасно! Он даже головой крутил, подставляя так, чтоб ей удобнее было чесать.

Конечно, он никогда и ни за что не признался бы, что его, здоровенного двадцатидвухлетнего мужика, да еще и журналиста, мать чешет за ухом, но – что делать! – она чесала, и он млел, подставляя нестриженую башку, и ленился завтракать, когда ее не было дома! И с девушками выходила какая-то петрушка, тоже неправильная! Общепризнанные красавицы, у которых он время от времени брал интервью, его смешили, и он даже толком не знал, почему. Так… дуры.