Сказания Меекханского пограничья. Книги 1-5

До сумерек осталось немного времени. Прежде чем ты уйдешь, расскажешь мне, что сделали сахрендеи?

«Ты слишком молода».

Она улыбнулась и дотронулась до нескольких синяков.

«Правда, воин?»

Он отвел взгляд в сторону, будто поняв внезапно, что перед ним – не обычная девочка. «Прости». «Расскажу».

* * *Он умер сразу после того, как закончил рассказывать. Низкий язык вырос из языка жестов, которыми возницы передавали друг другу вести во время путешествий гигантскими караванами, и не слишком подходил для таких историй. Историй, набухших гневом, ненавистью и презрением.

Человек, говорящий нормально, имеет целый набор инструментов, чтобы передать то, что он хочет сказать на самом деле. Жесты, мимика, интонации. Произносимые слова часто имеют второстепенное значение. Но в ав’анахо, которым пользуется некто с разбитым лицом, не могущий вдобавок даже двинуться, есть только слова. Такие, что выжигают ему в сердце глубокие, словно грехи мира, раны.

Кей’ла выскользнула из шатра, едва зашло солнце. Лучник, имени которого она так и не узнала, умер около часа назад: умер так, словно милость Владычицы Степей сошла на него.

Просто прикрыл глаза, вздохнул, и грудь его перестала двигаться. Кей’ла произнесла короткую молитву над телом, прикрыла изуродованное лицо куском материи и подождала. Целительница не появилась. Может, та беременная запретила ей приходить, а может, раненных в бою было так много, что ей пришлось ими заниматься все это время. Девочка надеялась, что их и вправду много и что еще больше – мертвых и умирающих, чьи черные души будут растоптаны Кобылой.

Убийцы.

Кей’ла надела свои вещи, а обыскав несколько узелков, нашла наконец нечто вроде свободной одежки, длиной до колена, с капюшоном.

В лагере должны быть стражники, если они ее зацепят, она заговорит с ними на меекханском – может, посчитают ее одной из невольниц. О беге не было и речи, опухоль на колене уменьшилась, но нога все еще не гнулась, а когда Кей’ла пыталась это делать, отзывалась отвратительной болью. С остальными ранами было не лучше, несколько раз у нее закружилась голова, а внезапное колотье внизу спины напомнило, что никуда не подевались ее почки. Но было нечто, что действовало как лучшее лекарство от боли.

Ненависть и гнев.

Убийцы и предатели.

«Мы заключили перемирие», – говорил Фургонщик на ав’анахо.

«Еще до Кровавого Марша».

«С ними».

«Мы знали, что мы слишком слабы».

«Что нам нужна конница».

«Подмога для наших колес».

«Они…»

«Перед первой войной…»

«Перед приходом се-кохландийцев».

«Были мы друзьями».

«Торговали мы».

«Вместе праздновали».

«Смешивали кровь».

«Друзья».

Невероятно, сколько презрения можно выразить одними глазами.