Сказания Меекханского пограничья. Книги 1-5

И все же ей нужно было с ним поговорить, поскольку – а вдруг он не пожелал бы удаляться в неизвестность.

На войну.

Сама Кей’ла не хотела признаваться, насколько это слово ее пугало. Война. Короткое, выразительное, окончательное. Когда есть война, то нет ничего более. Нужно подчиниться ей окончательно, безо всяких исключений, люди не думают и не говорят больше ни о чем. Она видела это в лагере, все мужчины ходили с оружием, как и большинство женщин. Внимательные взгляды, четкие движения, экономность в словах и жестах. Куда-то исчезли красота и плавность ав’анахо, высокий язык был зарезервирован для выступлений сказочников и рассказов волшебных историй, но не для военных команд.

Исчезли широкие улыбки, шуточные поддевки, развлечения. Последняя ночь на другой стороне гор, прерванная внезапным нападением кочевников, привела к тому, что война повисла надо всем, словно призрак в окровавленном саване.

Семьи похоронили убитых в неглубоких могилах, вплели траурные ленты в конские гривы и принесли Клятву Мести. Кровь верданно снова впиталась в Лиферанскую возвышенность, и, хотя столкновение завершилось их победой, все знали, что это всего лишь начало.

Даже близнецы, хотя ранее всегда имели для Кей’лы немного времени, в последние дни изменились, сделались серьезней, более скрытными. Когда они проведывали родные фургоны, то едва поглядывали на младшую сестру. А если уж открывали рот, то внезапно оказывалось, что Фен и Ген куда-то исчезли, а появился возница колесницы и его лучник.

Говорили они о войне, думали о войне, жили войною. Когда рассказывали, как их Волна идет рысью в атаку, глаза их горели, а в голосах проявлялся дикий восторг.

Ладони одного невольно изображали хватание вожжей, у второго – тянулись к луку. И казалось, что более всего они жалеют, что не они принимали участие в ночном столкновении с кочевниками.

Кей’ла их не узнавала.

Она вздохнула, переплетая очередные упрямые ветки. Порой она жалела, что не осталась в Степях с многими из стариков и малых детей. Но тогда бы не было у нее там никого из родных, годы жизни в Лифреве не позволили возобновить кровные связи. А потому отец решил забрать ее в поход, несмотря на то что детей ее возраста в лагере было лишь несколько.

Она чувствовала себя как хромой жеребенок, который лишь замедляет табун. Потому она обещала себе, что не станет плакать и не позволит, чтобы кто-то исполнял за нее ее обязанности, даже если война, которая над ними висела, вызывала у нее корчи желудка и отчаянное сердцебиение.

Ей пришлось признаться самой себе, что она была мелким мерзким трусом.

А ведь она воспитывалась в Лифреве, городке, в котором сражения и смерть виднелись на горизонте в любое время дня и ночи.