Сказания Меекханского пограничья. Книги 1-5

Они же снова принялись крутиться на месте, опять были щелчки кнута и презрительное ворчание. «Он провоцирует их, – поняла она, – один в толпе, лишь с кнутом в руках, провоцирует их к атаке, а они – не решаются…»

Из-за ближайшего шатра выехал еще один конь. Сивка, настолько же огромный, как и тот каурый. Начни Кей’ла сравнивать, сказала бы, что новый – в холке на пядь выше тех лошадей, которые верданно запрягают в колесницы. А его всадник… Сойди он на землю, оказался бы выше на голову любого из кочевников. Даже на таком коне выглядел он словно взрослый на спине пони.

Была у него темная кожа, раскосые глаза и лицо, перечеркнутое несколькими белыми полосами. Волосы он стриг коротко, а черная борода и усы придавали его лицу дикий вид. Из-под кожаного панциря виднелась обитая железом куртка, не было на нем шлема или брони. Столько-то Кей’ла и успела заметить, удивленная своей ясностью сознания. Тело ее находилось где-то далеко: пульсирующий тупой болью мешок, наполненный сломанными костями, – однако мысли дико рвались вперед.

Белые шрамы на лице… Враг, рядом с которым се-кохландийцы – словно добрые соседи.

Подслушанные ночные беседы, гнев отца, боль в голосе матери… Рассказы, которыми пугали ее близнецы, пока отец не узнал об этом и не выпорол их. Аманев Красный… его мясники украшают лица именно таким образом…

Пусти меня! Пусти меня! Пусти-и-и-и!!!

Когда бы тело ее не было настолько отчаянно, настолько болезненно далеко, она могла бы начать дергаться и упасть с коня.

Потом появились еще трое всадников, все большие и раскрашенные, словно для битвы. Обменялись несколькими фразами, ее всадник словно оправдывался, наконец тот, на седом жеребце, махнул рукою – и вдруг развернулись еще четыре кнута.

Им даже не пришлось ими щелкать: толпа замолчала и отступила к шатрам.

Пятеро всадников сформировали свободный клин и вывезли Кей’лу из лагеря.

* * *Воду почуяли кони. Не псы, но именно кони, и это в момент, когда уже приняли решение на ближайшем постое пустить под нож тяжеловоза. Животное страшно мучилось, возможно, связано это было с его зимней шерстью, когда вокруг царила все та же жара. Ранее, где-то в середине дня или около того, они сняли с него седло и пересадили графиню на пони, но это не слишком помогло.

Конь шел из последних сил.

Почва все еще была той же самой – черной скалой, покрытой, если хорошенько присмотреться, слоем пыли. Даже стражники родом из гор не могли сказать, что это за камень, но на самом деле оно и не имело значения. Холмы, сквозь которые они шли, изменились, сделались суровы, возносясь к небесам все более отвесными стенами, ограждая себя от соседей все более глубокими желобами и ярами, что заставляло выбирать дороги, доступные лошадям.