По ту сторону отражения

Кею вдруг вспомнилось, как она после праздника заснула в машине, признавшись ему в любви весьма забавным способом, а он нес ее на руках в отель и укладывал в кровать, долго думая, раздеть ли ее или не стоит. Почти всю ночь, как тупой озабоченный романтик, просидел рядом и заснул в кресле, чтобы проснуться и выслушать ее детскую историю с абсолютно каменным лицом. Кстати, его самолюбие, изредка становившееся больным, было не в себе от злости, когда Антон понял, что маскарад Катя затеяла не ради него, а ради левого парня.

Зато был рад, когда Катя позвонила ему по телефону Антона и сказала сокурснику, что хочет быть его девушкой.

Он на 90 % был уверен, что в конечном счете его маленькая принцесса сделает правильный выбор.

Он вообще не понимал сам себя: ощущал себя Кеем, самоуверенным нахалом с красивой внешностью, умеющим умело показать себя в социуме, будь то светское общество – или панк-рок-тусовка. И ему нравилось это ощущение. Оно было правильным. Но в то же время парень хотел, чтобы девушки выбирали не яркую оболочку, а внутреннее содержание – Антона. Он сам соревновался с собой. Арин говорил, что это одна из высших форм проявления эгоизма-гордыни: хотеть быть лучше, чем ты есть, зная, что ты и так едва ли не совершенен в глазах других, и соревноваться с самим собой, потому что других претендентов на роль соперника ты просто не находишь: люди вокруг не достаточно хороши, чтобы быть ими.

На закономерный вопрос задумавшегося над этим Антона, а что же представляет собой самая высшая форма гордыни и эгоизма, Арин отвечал: «Вызов Богу. Тебе, правда, это не грозит».

Да, он соревновался сам с собой. К примеру, тогда, когда он в образе рок-музыканта приставал к Кате в студии, уронив ее на диван и нависнув над ней, думал о том, что то же самое делал с ней и в виде Антона, в его квартире.

Но сокурсника она не стала целовать, убежала, и парню хотелось проверить, сможет ли Кей соблазнить Катрину в точно такой же ситуации. Оказалось, не смог. И это его обрадовало. Значит, оба образа идут на равных.

Но чем дальше, тем с большим трудом Тропинин играл роль и одной, и второй своей «маски». Потому что рядом с Катей становилось нелегко. Иногда ему хотелось просто плюнуть на все, на себя и на свои принципы, на других, взять ее на руки и, как чудовищу из сказки, утащить ее в свою берлогу, чтобы спрятать от всех и владеть единолично.

Или просто прижать к себе и целовать, целовать, целовать… И не только целовать, конечно, а делать куда более приятные вещи.

Новость Рэна стала для него шокирующей, и он не мог взять в толк: то ли Катя решила проигнорировать обоих парней, не зная, кого выбрать, то ли все узнала и решила, что он ей не нужен. Ни в каком образе.

Но как она узнала?! Не могла! Она и не должна была ничего узнать.