Ты — мой грех

"

"Жалость во мне все же осталась. Некоторые женщины терпят побои, им некуда идти — запуганы, полностью зависимы от своих мучителей. Но эта не такая. Вижу — пьет, причем много, это на внешности отразилось отечностью, неряшливостью. Сама такой путь выбрала, и детей своих на него завела, но… жаль. Мать Любы. Вот только во внешности сейчас абсолютно никаких сходств нет.

И это хорошо.

— Да. Диана будет жить с сестрой. Если в головной коробке еще что-то осталось нетронутое алкоголем, вы должны понять, с кем девочке лучше.

— Но я её мать!

— Да, — вякнул её муж, — она — мать, а не Любка.

Пусть своих родит, и воспитывает, а девчонку нам верните. Она мне как дочь.

— Да, Дианочке место дома, со мной, — женщина прижала руки к груди.

Она не паясничает, как её муж. Просто не соображает. Напугана, вдобавок еще и пьяна.

— Уверены? А кто за Дианой следил всё время, пока у вас драки и запои? С кем Диана проводит время? Кто готовит ей завтраки, обеды и ужины? Кто моет её, содержит?

— Но я — мать! Я же её мама, — всхлипнула женщина.

Как же её? Надежда Михайловна, вроде, если мне память не изменяет.

— Надежда Михайловна, вы в курсе, что Люба с Дианой у дома стояли, и боялись войти? Обе слышали, что здесь происходит.

А если бы Диана не с Любой была, когда началась драка, а здесь, в комнате? Думаю, Люба много раз сестру выводила, чтобы она не слышала и не видела то, что детям не положено слышать и видеть.

— Любка — старшая сестра, и обязана с младшей помогать!

— Заткнись по-хорошему, — обернулся на не унимающегося мужика, и снова переключился на Надежду Михайловну: — Думаю, Люба будет не против вашего общения с Дианой. Даже если будет против — я её уговорю не строить вам преграды.

Назначите дни, часы, будете приезжать. Трезвая — это главное. И будете видеть, что обе ваши дочери в безопасности. Чего вы для них хотите? Чтобы жили как люди, или… как вы?

Молчит. И она, и её муж. Черт, ну как за такого можно было выйти? Помню же, как Надежда Михайловна пару лет назад выглядела — да, уже со следами любви к алкоголю, но красивая была. А сейчас даже следов былой красоты не осталось. И рядом вот этот — желтолицый какой-то, несколько зубов — железные, а остальные — гнилые. Вид спидозный.

Я прошел по комнате, заглянул под кровати, и нашел две клетчатые сумки под дальней, загороженной шкафом кроватью. Значит, здесь Люба спала. Заглянул в сумки — да, одежда, расчески, обувь и сумочки. Это вещи девчонок.

Под продолжающееся молчание подошел еще раз к Надежде Михайловне, и сказал ей:

— Ручку дайте, и бумагу.

Она отстраненно кивнула, встала на стул, и начала шарить поверх шкафа.

— Вот. Ручки нет, только карандаш, — она протянула мне карандаш и обычную тетрадь — я в таких в начальной школе писал.