Бывшие. Я тебя отпускаю (СИ)

Они же похожи! Я молилась про себя, пусть Никита не заподозрит, что Алекс имеет к нему какое-то отношение.

Хотя, может, и стоило бы, чтоб узнал? Я не глупая и понимаю: рано или поздно Сашка начнет выяснять и, возможно, даже докопается до правды. А еще ему нужен отец. И чем старше он становится, тем сильнее эта потребность в отце. Даже сильнее, чем во мне.

Готова ли я еще раз рассказать Никите правду об Алексе?

Нет.

В тот раз все это закончилось плохо. У меня была депрессия, я постоянно плакала. Отец выгнал из дома, из института пришлось забрать документы. Я боюсь подумать о том, что бы было, если бы не бабуля.

И вот Никита, который смотрит на своего сына и даже не задается вопросом — не его ли это мальчик?

Он совсем идиот, да? Или так до сих пор и верит в те бредни насчет моей легкодоступности? Господи ты боже мой, столько лет прошло.

Путем сеанса самостоятельного психоанализа и короткого внутреннего монолога я приняла решение: не ворошить того, что было. Видно же, что Никите нет до нас никакого дела. Мы поживем тут пару месяцев и съедем.

А сын… с сыном я обязательно поговорю и все объясню. Когда найду слова.

— Так как, мам? — Сашка нервно притопывает ногой в ожидании моего ответа.

— Я вела у его дочери уроки рисования.

— У мелкой? Мам, а случайно не из-за этого Никиты тебя поперли с работы? — хмурится и округляет глаза: — Да ла-а-адно?!

— Ты чего, Саш? Нет конечно. И вообще — откуда ты знаешь? Подслушивал? Или бабушка?

— Баба Мотя прекрасно пересказывает ежедневные события.

— Ты ел что-нибудь? — встаю со стула и подхожу к холодильнику.

— А ты разговор не переводи, — складывает руки на груди.

Достаю мясо с картошкой и раскладываю по тарелкам.

— Никита не при чем.

— Но ты его знаешь, — это звучит не как вопрос.

— Когда-то давно знала. В прошлой жизни.

Не поворачиваюсь к сыну, чтобы он не увидел моего выражения лица.

— Он тебя кинул, да? — понимающе говорит Алекс.

Резко поворачиваюсь:

— Что?

— Ой, мам. Ну я же не маленький. Девчонки всегда так говорят про мудаков, которые их бросили.

— Сашка! — ахаю я.

— Да перестань, — отмахивается он. — Так и что? Я прав?

Саша садится за стол, и я ставлю перед ним тарелку:

— Больно умный ты стал, сынок, — мягко журю его. — Все-то ты понимаешь и знаешь.

Сын не приступает к еде. Ковыряется вилкой и бросает на меня взгляды, а потом неожиданно выдает:

— Мам, ты же скажешь мне, если тебя обидит кто?

Кусок мяса встает поперек горла.

— Драться пойдешь? — спрашиваю шутливо, хотя от диалога вообще не смешно.

Саша выглядит серьезным. Он не шутит и не веселится. И я понимаю, что мой тринадцатилетний сын реально вступится за меня в случае чего. К глазам подкатывает волна слез, и я изо всех сил борюсь с ней.