Бывшие. Я тебя отпускаю (СИ)

Что будет, когда я войду? Сколько ненависти выльется на меня? Как стану отбиваться? Что придумать?

Но и оставить его не могу. Не по совести это. Всю жизнь себя корить буду за то, что случилось.

Тяну ручку вниз. Она скрипит, как старая телега, кажется, даже на улице слышен этот скрип.

Вхожу в светлую палату. Обычная комната. Две кровати вдоль стен, два окна, свет утреннего солнца затапливает все вокруг. Одна койка пустая, на второй лежит Никита.

Маленький какой-то. Резко похудевший за эту ночь. Лицо в синяках, на правой половине лица множественные царапины, гематомы. На виске шов, губа разбита, голова перемотана, через бинты видна кровь.

Никита расфокусированно наблюдает за мной.

Внутри меня все болезненно накалено. Неважно, как я отношусь к нему, то, что я устроила — непростительно. Как бы я хотела отмотать все назад и сделать по другому.

Слышу, как кто-то в палате всхлипывает, и не сразу понимаю, что это мой плач. Плечи у меня трясутся, ноги ватные, я иду вперед, шаркая пятками, потому что выше поднять ноги нет сил. До боли закусываю губу, сжимаю руки в кулаки.

Опускаюсь на стул, не сводя взгляд с Никиты.

— Привет, — шепчу.

— Мне сказали, что вы моя жена, — говорит хриплым, почти стариковским голосом. — Это, наверное, какая-то ошибка, потому что я вас не знаю. И жены у меня нет.

Дыхание замирает, сердце замораживается в ту же секунду. Закрываю лицо ладонями и, не в силах сдерживаться, рыдаю.

Глава 24

Никита

Она сидит передо мной и плачет. Совершенно точно у нее истерика. Я бы, может, и подошел к ней, успокоил. Что-то сказал. Но мне тяжело дышать, каждый вздох отдает болью в груди, я просто физически не могу двигаться.

Сказали, что основной удар пришелся в пассажирское место.

Теперь у меня не переставая гудит башка, перемотанная бинтом, ногу я вообще не чувствую, хотя меня уверили, что она есть. Лицу больно, я чувствую, как тянет шов на виске. Спроси, что у меня не болит, — и я не найдусь с ответом.

А она продолжает завывать. Тихонечко так, чисто по-женски скулит в раскрытые ладони.

— Ладно, Разина, не реви, — набираю в легкие воздуха, но кислород не доходит до места назначения, боль растекается по грудине, и я стону.

— Сволочь ты, Фадеев.

Я моргаю несколько раз и рассматриваю Ингу. М-да, выглядит она не очень. Измученная, под глазами черные мешки, щеки впали. Глаза красные, будто она плакала несколько часов.

— Какого лешего тебя сюда принесло?

Я злюсь на нее. И за то, что она устроила это представление с

Ромой, и за то, что видит сейчас мою уязвимость.

— Надо было остаться в стороне? — спрашивает устало.

— Надо было, — киваю.

Инга опускает глаза в пол, замирает.