Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

Те подозрительные лиходеи, что подбирались к герру Якобу Штермееру, преуспевающему владельцу фрахтовой конторы, а заодно – и доверенному человеку литовского князя Витовта, скорее всего, уже покинули город, спокойно уладив все свои дела… А… какие у них здесь были дела? Убить Штермеера? Так, верно, и убили… А, может, и не убили – договорились. О чем?

Погруженный в думы, старший дьяк уселся на койке, рассуждая и планируя свои дальнейший действия. Ежели Штермеер – он же – литовский боярин Довмонтий Скрабов – убит, тогда можно спокойно плыть домой, в Новгород… а если не убит, тогда возвращаться рано! Тогда надо как угодно разговорить этого чертова литовца! С наскока может и не получиться разговорить – боярин Скрабов мужчина опытный, ушлый, к тому же, по всем сведениям, предан своему сюзерену и крепок духом.

Отражавшиеся на мраморном полу цветные лучики медленно двинулись к Федору – вот уже один – синий – подобрался к руке, другой – загорелся золотом на подушке, словно само солнышко улыбалось.

Что же делать? Как подобраться к боярину, через что надавить? Или… через кого? Так, насколько знал дьяк, семьи-то у Штермеера-Скрабова не было, погибла семья, от чумы вымерла, один Якоб-Довмонтий и остался.

– Пойду на солнышко! – сосед заскрипел койкой. – Посижу, погреюсь, на людей посмотрю.

– На людей? – скривился Федор. – И много их на больничном дворе-то?

Старик почесал за ухом и ухмыльнулся:

– Почему – на дворе? Там галерейка есть.

Галерейка…

Посмотрев на согбенную спину болезного, «герр Гульд» соскочил с койки…

– Эй, эй, уважаемый! Постойте-ка! Я с вами пойду… Подышу воздухом, погреюсь…

– Со мной? – старик обернулся и хитро прищурился.

И правда, подышать свежим воздухом в здешних условиях было бы очень даже неплохо: по прикидкам Федора, в зале находилось около двух десятков больных, по большей части лежачих и надрывно кашляющих, некоторые даже метались в бреду, но были и с виду вполне здоровые люди: трое таких, не обращая ни на кого внимания, собравшись в дальнем углу, азартно резались к кости – монахи послушники почему-то замечаний им не делали, верно, остерегались.

Федор, как был – босой, в длинной и широкой полотняной рубахе – несколько замешкался на пороге: ну, не в таком же виде идти? А своя-то одежка где, интересно? И деньги…

– Брат Бруно, каштелян, одежкою ведает, – смачно высморкавшись, пояснил старик.

– Хотелось бы верить.

– Видите, вон, на вешалке, плащики? Захватите два, а я пока узнаю насчет обеда.

Накинув на себя плащ из грубой ткани, Федор взял другой такой в руки и вышел на больничный двор, щурясь от бьющего в глаза солнца.