Вдова его величества

– Король?

– Одно дело, если бы Джон погиб в схватке. Его бы объявили заговорщиком, отрешили от титулов и так далее… за мертвого никто не стал бы драться. И совсем другое – суд над живым. Над единственным наследником.

Генрих кричал.

Катарина никогда прежде не видела его столь разъяренным, пусть и гнев его был направлен вовсе не на Катарину: стоит ли гневаться на женщин, которые слишком глупы, чтобы понимать, как нужно действовать правильно?

– Джона отправили в Королевскую башню ждать суда. С ним – пяток целителей и наблюдателя от Совета. Совет и не позволил ему умереть.

Да, они все боялись Генриха, но и остаться без короля им тоже было страшно. А Генрих… было понятно, что осталось ему недолго.

– А ты?

– Я? Мне просто запретили выходить из комнат, а потом, где-то через год или полтора, когда стало понятно, что, несмотря на все усилия, я не способна зачать, объявили виновной в преступной связи. Джон к этому времени как раз сбежал, укрывшись где-то на Севере… думаю, не без помощи моего отца. Слишком уж быстро и вовремя Джон появился потом. Да и поддержали его многие, почти все. А так не бывает, если никто не готовится к возвращению.

И к поддержке.

Катарина обхватила себя руками.

– Тебя судили?

– Нет. Собирались. Если бы дело дошло до суда, я бы здесь не сидела, – она потерла плечи ладонями, прогоняя холод. – К делу готовились. На мое счастье, Генрих желал, чтобы все было по закону. А значит, нужно было найти свидетелей. И обвинителей. Доказать, что я и вправду была виновна. Пока искали, Генрих заболел, и стало не до меня. Он болел долго, а я ждала… каждый день ждала, что он просто отдаст приказ, что… и все длилось и длилось… день за днем, месяц за месяцем.

Она не станет рассказывать о первых днях, когда искренне полагала, что все произошедшее – недоразумение. Что Генрих поймет, что он просто не дал себе труда разобраться с обвинениями, ведь очевидно же, сколь нелепы они!

И о вере в отца, который не мог бросить Катарину, но бросил.

О бессоннице. О кошмарах. О плаче за каменной стеной, очевидно, слишком толстой, чтобы сквозь нее проникали звуки. Или о печальной колыбельной, которую пели… кому?

Об ужинах, что доставляли с королевской кухни, и служанках, приходивших каждое утро, ведь королева и в заключении должна выглядеть соответствующе высокому своему положению.

О черточках на сыром шелке, которыми Катарина пыталась считать дни. О вещах… их принесли по первой же просьбе, и это испугало, пожалуй, больше визита палача. Будто она, Катарина, взяла и бездумно потратила последнее свое желание.

Нет, об этом она промолчит.

– Потом… когда Генриха не стало… я знаю, были те, кто все же требовал моей казни. Не потому, что верил в мою вину, но лишь желая избавиться от… сложностей в наследовании. Но тут уж отец запретил.