Вдова его величества

Были времена, когда прях не только боялись, но и уважали, ибо не знал мир целителей лучше. Он скоро зарастит свои раны, как ты зарастишь свои.

Хорошо.

Ран Кайден не чувствовал совершенно, как и собственного тела, но это не беспокоило. Если бы старуха хотела, чтобы он умер, он бы умер.

– А…

Волновало его совсем иное. И старуха склонила голову.

– Катарина.

– Красивое имя.

– Что с ней?

Она набрала полные ладони воды и подняла над головой Кайдена.

– Тебя так волнует судьба смертной?

– Да.

Вода потекла тонкой струйкой, и Кайден закрыл глаза. Чтобы открыть через некоторое время.

Оно и было другим.

И осознание этого заставляло нервничать куда сильнее, чем прежде. Вцепившись руками в борта лодки, он все-таки сел. А затем и встал. Тело было слабым, куда слабее прежнего. И сила вернется не скоро.

– Она сказала, что ты скоро очнешься, – на камне сидела Эйна, сестра, рожденная от дочери Дану, далекая, чужая.

Прекрасная, как рассвет.

– Она просила передать, что устала от разговоров, что она в последнюю сотню лет не говорила столько, сколько сейчас, – сестра подала руку, помогая выбраться из лодки, и пальцы ее были столь же холодны, как руки старухи.

– Я рад, что ты жива.

– За мной долг перед… ними, – красивое лицо исказилось, но Эйна умела держать себя в руках. – И я буду помнить о нем.

Хорошо.

Кайдену еще новой войны не хватало. Он сейчас категорически не способен воевать. Слаб. И клинки пропали. Придется вновь спускаться в пещеры и искать какого-нибудь бестолкового духа, такого, что рискнет напасть и сразиться, пусть уже и не с ребенком.

Если найдется такой.

На плечи упал плащ, и Кайден покачнулся под его тяжестью. А Эйна протянула флягу из лунного серебра:

– Выпей.

– Что это?

Из фляги пахло медом.

– Твоя… знакомая велела передать. Сказала, что для тебя внизу слишком мало жизни, а это поможет. Я попробовала, – призналась Эйна, нервно облизав губы. – Оно сладкое… оно слаще меда, который варит котел Дагды. И горше этой черной воды. От него сердцу становится беспокойно и хочется плясать, но я не собираюсь расставаться со своим разумом.

– Конечно, нет, – Кайден сделал глоток.

Во фляге была вода, разве что подслащенная малость. Надо же, а он и забыл, каково это – быть здесь, внизу, где обретаются тени сущего и дети Дану.

– Идем, – сестра взяла его за руку. – Тебя ждут.

Ждут.

Распахнуты узорчатые врата, и навек застыли золотые птицы на золотых же ветвях. Глаза их изумрудные мертвы, а из раскрытых клювов не доносится ни звука. Но здесь привыкли к тишине.

Кайден идет.