Вираж бытия

И поражение в этом этапе политической борьбы носило бы лишь тактический характер. Поэтому он сильно не переживал.

Неприятно.

Нервно.

Но он все равно оставался королем положения. И мог на партийном съезде проводить те решения, которые ему требовались. Тем более, что во главе ленинградской организации уже стоял его человек – Киров, прекрасный оратор, способный «не мытьем так каканьем» добиться утраты Зиновьевым фактически власти.

Иными словами, несмотря на весь сыр-бор он все равно выигрывал и время работало на него. Поэтому он не вступал в особые дебаты, в которых был традиционно слаб.

И вообще – спокойно работал, игнорируя «лай собак». Понятное дело, что тот же Киров и прочие люди его ближайшего окружения пытались парировать нападки Зиновьева и Троцкого. Но, в целом, это было все мышиной возней для масштабов магистрального политического процесса.

А вот внезапная смерть Зиновьева с ближайшими соратниками все переменила. Да. Он все еще оставался на коне. Да. Не было никаких доказательств его причастности.

Но разве толпе когда-то эти доказательства требовались?

По Москве и Ленинграду уже в тот же день пошли слухи один другого краше.

Разделившись на две основные группы.

В первой возмущались таким вопиющим поступком Сталина. Во второй – восхищались. Но все они, практически безоговорочно, сходились в том, что это сделал именно он. Понятно, не своими руками, а через сторонников. И все попытки спихнуть вину на белогвардейскую агентуру или еще на кого не имели никакого успеха. Из-за чего Иосиф Виссарионович и «топал ножками», требуя от Дзержинского скорейших результатов расследования. Ибо остро нуждался в публичных доказательствах непричастности.

Зачем?

Так за Зиновьевым стояли боевики эсеров[53] – представители самой дерзкой, жесткой и успешной террористической организации той эпохи. На руках которой было очень много крови. В первые годы советской власти именно они стали проводником красного террора. Но это – ладно. Главное, что в годы царской власти они перебили массу высокопоставленных чиновников. В том числе и хорошо охраняемых.

И Сталин испугался.

Он практически полностью ушел с публичного поля до завершения расследования. Ибо был уверен – «торпеды пошли», если выражаться современным языком.

То есть, его почти наверняка приговорили. И единственным спасением было скорейшее расследование с нахождением настоящего заказчика убийства. И не просто так, а с вескими доказательствами, подходящими для обнародования.

На этом фоне на второй план отступало все."

"И Фрунзе, «потерявший берега», с которым нужно было что-то делать. И Дзержинский, который мог в любой момент арестовать Ягоду с массой нежелательных последствий. И волнения в рядах сторонников.