Всерьез (ЛП)

Та, кто врывается на родительские собрания, когда решает, что школа неосознанно подкрепляет гомофобные парадигмы. От подобного даже должно быть как-то неловко, но неловкость — это, в общем-то, не та вещь, которая с ней случается. Нормальный человек в принципе не способен подготовиться к такому явлению как мама на тропе войны: представьте британское кино с ролью для Тони Коллетт, сыгранной Евой Грин. Вот это и есть мама.

— Другими словами, — продолжает тем временем она, — шли его на хер. Ужин сегодня ты готовишь, или нам позвонить в доставку?

Отвечаю ей пустым взглядом.

— Может, возьмешь что-то на вынос?

— Сколько вы пробыли вместе? — Я почти забыл про Мариуса, пока он не открыл рот.

Не хочется вести этот разговор с незнакомым человеком, который не исключено, что трахнул мою мать… но других вариантов сейчас нет.

— Э-э, зависит от того, откуда считать. — Три месяца с тех пор, как он впервые вышвырнул меня за порог. Три дня с тех пор, как дал ключ от своего дома.

— Он начал вздыхать еще до Рождества.

Прекра-асно. Теперь она, значит, замечает такие вещи?

— Ну да, вот только все уже — вздохи кончились.

— Ну, не знаю. — Она проводит рукой, словно окидывая мой общий вид. — А это тогда как называть?

— Как насчет… — И голос у меня становится визгливым и подростковым. — …разбитого сердца?

Наступает тишина, которую я в итоге прерываю хлюпающим носом.

И наконец Мариус говорит:"

"— Прости. Я так понял, он был твоим первым парнем?

Киваю.

Он садится и смотрит на меня, так что вроде как приходится смотреть на него в ответ. В Мариусе чувствуется такая неприкрытая и непринужденная сексуальность — или, может, все дело только в ботинках с заостренными носами — из-за которой его сложно представить вместе с тихим библиотекарем. Но потом я вспоминаю, что в том тоже был свой накал, только направленный внутрь, а не наружу. Из них бы получилась пугающе дрочибельная пара. Горячие мужчины, горящие друг от друга.

И поэтому я внезапно сообщаю ему:

— Кажется, я встретил твоего бывшего в Оксфорде.

— Эдвина? — Взмах длинных черных ресниц, и его глаза цвета темного меда или виски в отблесках свечей удивленно округляются. — Как ты… то есть… Как он там?

— Вроде бы ничего, — пожимаю я плечами. — Мы мало пообщались.

К моему удивлению от этого он заливается смехом, но не слишком счастливым.

— Да уж, надо думать. — Его рот кривится в полуулыбке, тень ямочки колышется на щеке. — Берегись первой любви, Тоби. Она очень сильна и крайне опасна.

— Ладно, проехали.

У меня сейчас просто нет сил на людей. Ухожу в свою комнату, но потом понимаю, что придется всю ночь слушать их разговоры, смех, всякие пламенные диалоги об искусстве и прочую херню. И упаси бог, если на них снизойдет вдохновение.