Всерьез (ЛП)

— Почему?

— Потому что, во-первых, мне тридцать семь.

— А что, тридцатисемилетние не трахаются, не разговаривают и гулять не ходят? Да-а, не жизнь, а отстой.

— Не с девятнадцатилетними.

— Слушай, вот были бы мы сейчас в Древней Греции, и ты бы меня уже давно отодрал во все дырки.

— Ну извини, мы уже давно не живем в мире социально-санкционированной педерастии.

Я чуть было не отвечаю: «И что тут, по-твоему, хорошего?» — но, мать вашу, это не смешно. Мне девятнадцать, и я уже не ребенок. Я знаю, чего хочу, и он знает, так почему вдруг нельзя?

— То есть, твой основной аргумент — это расплывчатая интерпретация социальных стигматов, да? Не потому что я тебе не нравлюсь или ты меня не хочешь?

— Так делать неправильно.

Он укрывается одеялом до самого подбородка, словно хочет под ним спрятаться. Выглядит мило, на самом деле, точнее, выглядело бы, если б он прятался не от меня и от целой кучи фактов. И тут я подмечаю, вот оно — легкое подрагивание пальцев. Ага!

— А то, что ночью делали, значит, правильно?

— Тогда было… совсем другое дело, — краснеет он.

Я, можно сказать, на грани раздражения. В смысле, хорошо, конечно, что он отказывается меня использовать и все такое, но елки, как же хочется, чтобы меня, наконец, использовали. Я нагибаюсь чуть ближе. Пру, как паровоз, и даже удержать себя не могу.

— То есть, тогда это был не секс? Не интимная близость?

Он просто смотрит на меня своими дождевыми глазами, весь дикий. И потерянный, прямо как я сам. И отрицательно качает головой, потому что не имеет привычки врать. Я это о нем сразу понял.

— Так в чем же дело?

Сам, наверное, пытается сообразить, потому что он молчит целую вечность. Мне хочется разгладить морщинки у него на лице. Наконец, он отвечает:

— Лет через пять-десять, когда будешь ближе к моему возрасту, ты вспомнишь об этом и спросишь себя: «Господи, чем я вообще думал?»

— Сколько бы мне ни было, я буду вспоминать и думать: «О, да. Красавчик».

— Нет, не будешь. Однажды ты станешь мной, и тогда уже подумаешь не «Ух ты, интересный зрелый мужчина», а «Господи, какой жалкий, одинокий старый пердун — с подростками спит».

— То есть, ты бы со мной переспал, если б мне было двадцать? Ничего себе обоснованьице.

Его лицо принимает выражение, которое я уже начинаю узнавать — одновременно смешливое и раздраженное. Кажется, у меня есть шанс, если веселье обгонит раздражение.

— Ты же знаешь, что не все так просто.

— Может и нет, но и в невероятно сложное превращать не надо. Ты не можешь думать о себе как о… ну, не знаю, гей-эквиваленте тех женщин — как они называются? — которые по мальчикам?

Он медленно моргает.

— Что, как о стареющей королеве в окружении юных фаворитов?

Представляю себе и не могу не расхохотаться. И в следующую секунду он ко мне присоединяется.