\

Поворот, несколько ступенек вниз, и – в глубокой нише – еще одна обитая железом дверь с невысокой – пригибаться надо – притолокой.

Скрипучий засов.

Темница…

Узилище…

Темница!

Узилище!

Именно перед этой дверью гейнский пфальцграф по прозвищу Славный вдруг явственно ощутил: что-то в нем надломилось. Или уж точнее – сломалось. Что-то трещавшее подспудно во время всей унизительной поездки на цепи. И вот натужно трещавшее прежде переломилось. Совсем. Навсегда. Непоправимо. С окончательным роковым хрустом. Только это хрустнул вовсе не внутренний стержень человеческой сути. Нет, это сметены и разметаны в щепу какие-то неведомые сдерживающие барьеры и рамки. И это не та поломка, что в одночасье превращает сильного человека в слабого. Это то, что делает сильного еще более сильным. Даже нет, не так. То, что делает сильного человека другим, иным. Опаснее, чем прежде. Злее. Безжалостнее, беспощаднее. И к врагам, и к друзьям, которые осмелятся встать на пути к вражескому горлу.

Да, Дипольд стал другим. Стараниями оберландского маркграфа, осмелившегося поступить с лучшем рыцарем Остланда так, как он поступил. И в этом заключалась главная ошибка Чернокнижника. Ибо новый Дипольд Славный – уже не старый Дипольд Славный. Ибо отныне новый Дипольд станет для змеиного графа заклятым ненавистником пострашнее всех прежних недругов Альфреда, вместе взятых. И помноженных друг на друга.

Так будет.

И так есть.

Уже.

ГЛАВА 17

– …И все-таки неразумно. Очень неразумно. Крайне неразумно, ваша светлость! – тихий голос, выражающий осторожное неодобрение, прошелестел под высокими сводами. – Вы ведь практически сами сунули голову в пасть нидербургского льва и меня впихнули туда же. Это еще великая удача, что лев не сжал челюсти прежде, чем я поднял голема. Но нельзя же было так рисковать! Неразумно…

– Неразумно?! – грянул в ответ другой голос – громкий, властный, уверенный. Угрожающий. – То есть глупо, так?! А не много ли ты себе позволяешь, магиер? Не забываешься ли ты, колдун? По-моему, куда как неразумнее упрекать в глупости своего единственного покровителя.

– Простите, ваша светлость, – былое неодобрение вмиг сменилось испугом и обрело боязливо-оправдывающиеся нотки. – Я просто… ну, знаете… после пережитого… и еще эта стрела, вывернувшая наизнанку все нутро… От одного воспоминания о ней у меня начинаются колики…

– Вообще-то, арбалетным болтом досталось и мне – не забывай.

– Я помню, помню, – зачастил тихий голос. – И как раз поэтому… я лишь хотел сказать…

– Что?!

– То, о чем предупреждал раньше. Слишком рискованно было вот так, в открытую, отправляться на нидербургский турнир.