\

То, что Дипольд до сих пор принимал за груду старой ветоши, зашевелилось, сбрасывая с рваных одежд рваное одеяло, принимая человеческий облик, приваливаясь к разделительной решетке, подле которой пару секунд назад сидел сам пфальцграф. Там, за толстыми ржавыми прутьями, тоже скрежетнули цепные звенья.

– Мне с вами делить нечего, – просительно продолжал незнакомец. – И завидовать мне нечему. У вас своя клетка, у меня – своя. Я вам не враг, ваша светлость. И я не любопытен, так что досаждать расспросами не стану, зато смогу поделиться тем, что знаю сам.

Куча тряпок, неожиданно обернувшаяся человеком, говорила так, как и должно разговаривать простолюдину со знатным господином – уважительно, подобострастно, с опаской. В устах этой человекообразной кучи «ваша светлость» звучало без раздражающей насмешки. Возможно, поэтому Дипольд и не ударил сразу, машинально. А после уже смог с собой совладать.

– Ну, ладно, – пфальцграф снова уселся на солому – подле соседа, отделенного железными прутьями. По крайней мере, от этого несло зловонным тюремным духом не так сильно, как от тех, слева. И настроен он, похоже, миролюбиво. И рассказать, действительно, сможет что-нибудь полезное. Только вот не умолкающие глумливые голоса из темноты мешали спокойно поговорить.

Втянув сквозь зубы побольше воздуха, Дипольд повернулся к стене мрака. Заковыристое ругательство уже готово было сорваться с уст.

– Не нужно этого делать, ваша светлость, – неожиданно остановил разъяренного пфальцграфа незнакомец.

Тихая, но убедительная просьба прозвучала в его словах. Просьба знающего человека, просьба, похожая на благоразумный совет.

– Если хотите, чтобы они, – рука соседа неопределенным жестом обвела темноту вокруг, – замолчали, просто не давайте им повода обсуждать себя. Не деритесь, не ломайте им рук, не огрызайтесь, не сотрясайте понапрасну решетку и воздух. Чем громче здесь кричишь, чем беспокойнее себя ведешь, чем яростнее мечешься по своей клетке, тем больше их потешаешь…

Голос у незнакомца был мягкий, увещевающий. Таким говорят с капризными детьми. Или с бесноватыми.

– Когда сильно шумишь, они думают, что видят твою слабость и отчаяние, и от того глумятся еще больше. Если же не обращать на них внимания, если дать понять, что их слова не трогают и не задевают, им надоест зубоскалить. Рано или поздно, но обязательно надоест.

Дипольд шумно выдохнул. Гейнский пфальцграф решил внять разумному совету. Стараясь игнорировать обидные выкрики из темноты, он долго и внимательно всматривался в собеседника. Света из двух (одно – в камере пфальцграфа, другое – в клетке справа) маленьких окошек под потолком оказалось достаточно, чтобы разглядеть лицо соседа. Жуткое изувеченное лицо.