\

Преодолевая брезгливость, собрал с пола в одну кучу влажную, склизкую солому, прилег, укрылся грязным, однако вполне теплым одеялом.

Подумать ему не удалось. Мысли в голову лезли все какие-то сонные, вялые. Четкий план дальнейших действий никак не выстраивался. А потом и вовсе сморило. Впрочем, после всего пережитого – немудрено… Пфальцграф пригрелся, начал задремывать. Только ведь и отдохнуть по-человечески не дали.

В предночное, предсонное время тишину подземелья нарушил бесцеремонный лязг темничного засова. Скрежетнула, нехотя открываясь, маленькая тяжелая дверца в конце коридора.

У входа в подземелье замаячил факельный свет.

– Время кормежки! – зычно проревели с порога под надсадный скрип ржавых петель.

И – как прорвало. Затихшее узилище вдруг взорвалось.

– Нам! Нам! Нам! – закричало, завизжало…

– Сюда! Сюда! Сюда! – заревело, застонало отовсюду.

– На-а-ам! Сю-у-уда! – доносилось из густого мрака одновременно жалостливое, молящее, грозное и отчаянное.

Дипольд откинул одеяло, вскочил, стряхивая остатки дремы, недоуменно осматриваясь, прислушиваясь. Какой там сон! Под этакие-то вопли…

Пляшущее по решеткам факельное пятно освещало тощие руки, тянущиеся меж железных прутьев. Стражников в этот раз было трое. Первый – с факелом в руках и коротким мечом на поясе, в шлеме и кольчуге – шел впереди. За ним – второй. Без доспехов, но тоже с мечом в ножнах и с двумя корзинами нехитрой снеди. Замыкающим шагал свирепого вида алебардщик в широкополой каске и кирасе. Этот всем своим видом выражал готовность безжалостно отсекать широким лезвием руки самых настырных просителей.

Но руки все равно тянулись.

Разносчик еды, не глядя по сторонам, наобум, без всякой системы осчастливил несколько клеток. Где через одну, где через две, а где и через три камеры, он на ходу совал в грязные пятерни черствые лепешки и мятые фляги. В пропущенных клетках клянчили, стенали, возмущались. И лишь звяканье алебардного навершия о прутья и жгучие росчерки горящего факела по рукам заставляли узников отступать в темные глубины клеток.

Но и те, кому все же перепало скудное подаяние, вовсе не радовались своей удаче и отнюдь не благодушествовали. За решетками счастливчиков вспыхивали нешуточные потасовки. Крики, рычание, глухие звуки ударов и сухой хруст костей сливались с жадным чавканьем и бульканьем.

Вода разливалась, изрядная часть пищи затаптывалась. Воду, впрочем, не жалели – дрались не из-за нее. А вот разорванным, растерзанным и расщипанным лепешкам пропасть не давали. Оброненные крохи прямо с загаженного пола отправлялись в рты наиболее расторопных узников.

Жестокие драки в клетках ни в малейшей степени не волновали тюремщиков.