\

Все трое невозмутимо проследовали до конца коридора и, опустошив одну из двух корзин, начали возвращаться обратно."

"Досталось не всем. Далеко не всем – и половине заключенных не досталось. Однако раздавать содержимое второй корзины стража отчего-то не спешила. Судя по всему, эта доля предназначалась…

Так и есть! Троица остановилась перед клетками Мартина и Дипольда. Разносчик молча принялся за дело. Через прутья – прямо на пол, в вонючую сопревшую солому, как собакам, полетела пища. Хлеб, сыр, даже куски вареного мяса на кости. Много, сытно. И, в общем-то, совсем недурственно.

Но – как собакам…

Напоследок под клетками, на расстоянии вытянутой руки поставили две фляги. Хочешь – бери, хочешь – не бери. Хочешь – пей, хочешь – смотри.

Мартин взял. Дипольд даже не взглянул – благо, жажда его сейчас не мучила. А вот есть хотелось жутко. В последние дни, во время поездки из нидербургских земель в Оберландмарку, он ведь, по сути, ничем, кроме вина, и не питался. Обильное винопитие это, как ни странно, ничуть не иссушило глотку, а удивительное гейнское с неведомыми примесями чудесным образом поддерживало в пути силы отказавшегося от пищи пленника. Но теперь… Теперь от голода урчало в животе и ощущалась уже подступающая, подкрадывающаяся слабость. Пока еще едва-едва ощущалось, но ведь со временем…

И все же к валявшейся вокруг пище Дипольд не притронулся. Не пристало благородному гейнскому пфальцграфу есть по-звериному, с пола, на потеху тюремщикам. Уж лучше сдохнуть от голода. Мартин, видимо, так не считал. Сосед в клетке справа ел жадно и торопливо.

Стражники еще раз обошли подземелье, посветили факелом в каждую камеру, заглянули во все углы, будто искали что-то. Потом принялись собирать мятые фляги – их узники возвращали, выставив меж прутьев и отойдя в сторону – подальше от поблескивающей алебарды и трескучего огня. Видимо, таков был заведенный здесь порядок: фляги наружу, сами внутрь. За неподчинение – наказание.

Вскоре стража удалилась. Исчезло факельное пятно, громыхнула дверь, лязгнул засов, и мрак темницы вмиг наполнился гулом недовольных голосов. Одни были возмущены тем, что их камере ничего не досталось. Другие жаловались, что от малой подачки, брошенной за решетку, в этот раз не удалось урвать ни куска. И все в голос осыпали бранью Дипольда и Мартина, которые могли сейчас «жрать вволю, от пуза».

Плененный пфальцграф, однако, уже научился игнорировать эту бессильно-враждебную ругань.

– Мартин, – позвал Дипольд, – что это было?

Чавканье в клетке справа ненадолго прервалось.

– Кофмешка, – промычал набитым ртом бывший часовщик.

– Чего?

Сосед быстро прожевал. Судорожно проглотил. Повторил:

– Кормежка. Вы же слышали, ваша светлость, как стража объявляла. Теперь до завтра еды не принесут.