\

Из рук тюремщиков в общую камеру, позвякивая, поползло звеньистое тело с толстыми кольцами и полукольцами уродливых металлических наростов. И вот уже вся цепь улеглась на грязный пол. Свилась, свернулась, подобно ржавой змее, густо обвешанной железными побрякушками.

Все подземелье притихло. Подавленно, испуганно, настороженно. Лишь шелестели во мраке еле слышные перешептывания. Как на похоронах. Происходило что-то необычное. Что-то по-настоящему ужасное.

Дипольд хмуро наблюдал за происходящим. Рядом к разделительной решетке прильнул Мартин. Сосед, казалось, не дышал от страха.

– Эй? – шепотом позвал его пфальцграф. – Зачем эта цепь?

– Сейчас уведут, – еще тише ответил тот. – Всю клетку.

– Куда?

– Отсюда один путь – к мастеру Лебиусу.

– Но за что?

– За то, что вы отдали им свою пищу, ваша светлость. За то, что они ее приняли.

Помедлив немного, Мартин добавил:

– Такого раньше не было. Раньше никто ни с кем здесь не делился.

– Вообще-то я и не думал делиться, – насупился Дипольд. – Я просто вышвырнул то, что мне не нужно.

– Это нужно было им – вот в чем дело…"

"Вряд ли их разговор, больше смахивающий на беззвучное рыбье шевеленье губами, доносился до ушей стражников.

– Ну, если на то пошло, то меня следовало бы наказать первым, – заметил пфальцграф.

– Здесь наказывают только смертью, ваша светлость. Или кое-чем похуже – уже после смерти. Вы же, смею надеяться, пока нужнее господину маркграфу живым. А эти вот – нет. Эти вполне сгодятся и мертвыми. Мастеру Лебиусу.

«Пока нужнее…» – подумал Дипольд Славный. Пока… А потом? Потом он тоже «вполне сгодится»? Мертвым? Мастеру Лебиусу?

Пфальцграф сжал зубы и кулаки, заставляя себя успокоиться. Настолько, насколько это возможно.

«Бежать! – билось в голове. – Бежать-бежать-бежать-бежать!» При первом же удобном случае! При первой же возможности! Неустрашимому гейнскому пфальцграфу Дипольду Славному вдруг сделалось страшно. Так страшно, как никогда раньше. Незнакомое, отвратительное чувство.

– Надеть! – пролаял команду начальник стражи. Бородач в саладе обращался к узникам в клетке слева, его обнаженный клинок указывал на цепь. – Всем надеть.

– Но господин… – раздался чей-то надтреснутый голос. Слабый, плаксивый, одинокий.

– Живо! – рявкнул тюремщик.

И голос умолк. Пожалуй, это была единственная попытка препирательства. Но и ту пресекли в самом начале.

С непостижимой добросовестностью обреченных несчастные загремели цепью. Кандалы на себя они надевали сами. При необходимости помогая друг другу.

Факелы светили ярко, и Дипольд видел все в мельчайших деталях. Кандалы были особыми, не виданными пфальцграфом ранее – связками по три разомкнутых кольца с частыми зубьями внутри и снаружи. Кольцо побольше – для шеи. Два поменьше – для рук.