\

Это время, которое Альфред и Лебиус используют для создания новых големов и бог весть чего еще!

Гейнский пфальцграф Дипольд Славный нервно мерил шагами знакомую с детства и с детства же нелюбимую приемную залу отца — огромную, гнетуще-пышную, давяще-торжественную, посеченную на правильные ровные сектора косым светом из узких окон-бойниц, увешанную расшитыми гобеленами и оружием. Да уж, оружием! Не боевые — декоративные, щедро украшенные каменьями и золотом, но так ни разу и не обагренные кровью клинки, секиры, шестоперы, клевцы и чеканы кичливо поблескивали со стен не отточенной сталью, а лишь богатством отделки.

Взволнованный донельзя гейнский пфальцграф не мог найти себе места в этих ненавистных покоях. Взволнованный? Нет — взбешенный пфальцграф не останавливался ни на секунду. Пфальцграф шагал. Туда-сюда. Сюда-туда. Зло вызвякивали по мозаичным плитам золоченые шпоры. На левом бедре привычно тяготил рыцарскую перевязь длинный клинок. За просторным голенищем правого сапога — в нашитых изнутри кожаных ножнах-кармашке — ощущалась тяжесть потаенного ножа, более приличествующего разбойнику, нежели особе благородных кровей.

Небольшой такой ножичек с простенькой плоской деревянной рукоятью и маленьким чуть изогнутым клинком. После плена в Оберландмарке (проклятый позорный плен!) Дипольд решил всегда иметь при себе какое-нибудь оружие помимо рыцарского меча. Чтобы не бросалось в глаза врагу и чтобы всегда было под рукой.

Чтобы не повторилось пережитое уже однажды.

Лиходейский засапожный нож сгодился для этого лучше всего.

Дипольд все шагал и шагал, стремясь выплеснуть переполнявшие его чувства через ноги. Сдерживать себя становилось все труднее. Да и как?! Как сдерживаться, как проявлять подобающее уважение и почтение к родителю-сюзерену? К такому родителю? К такому сюзерену? Нарочито спокойному, невозмутимому, непробиваемому. Немногословному.

НЕПОНИМАЮЩЕМУ!

Как — если после полона и бегства; после опасного спуска по обходным горным и лесным тропам (ноги себе и коню ломать на таких стежках!) к западным рубежам Верхней Марки; после перехода границы (повезло невероятно: чудом удалось проскочить мимо оберландских разъездов и сторожей!); после безумной (три загнанные лошади… нет, почитай — четыре: четвертую, всю в мыле, приняли дальние дозоры на подступах к Вассершлосскому замку, и, скорее всего, та несчастная кобылка тоже издохла) скачки по землям Остланда; после выстраданной и взлелеянной мечты о мести… После всего — вдруг это непонимание!

— Ты не прав, Дипольд. Точнее, прав лишь наполовину, или нет, скорее, — на треть, а быть может, и вовсе на четверть. Ибо каждый день отсрочки — это, прежде всего, возможность собрать новые отряды под знамена Остланда.