\

 — Чтобы правая длань сломала кадык чернокнижному маркграфу, а левая выдавила всю, до последней капли, поганую жизнь из его проклятого магиера! Ибо если не будет так — будет иначе. Наоборот будет, отец! Если наши руки первыми не дотянутся до горла Верхней Марки, если мы сразу, сейчас же, без промедления, не передавим оберландцев, то стальная хватка железных големов скоро свернет шею всему Остланду! И шею свернет! И хребет переломит! И ребра сокрушит!

Все.

Сказано.

Дипольд замолчал, хрипло и жадно дыша. Воздух, слова, запал кончились…

ГЛАВА 4

Остландский курфюрст Карл Осторожный долго и испытующе взирал на сына. Былая невозмутимость не ушла полностью с его лица, но словно бы отступила на время, приоткрыв что-то простое, искреннее, человеческое…

Во взгляде Карла неодобрение и осуждение мешались сейчас с отцовской тревогой, жалостью и сочувствием. Было как-то неловко, не по себе было от такого взгляда. Дипольд вдруг увидел себя со стороны — глазами родителя. Вот он стоит посреди необъятной залы, перед могущественным отцом, как перед неправедным судией, — раскрасневшийся, дрожащий от ярости, со сжатыми и воздетыми к потолку кулаками, с искаженным лицом, с глазами, горящими безумным блеском. Смешной и страшный одновременно. Та еще картина…

А неподвижная статуя за высокой спинкой курфюрстового кресла-трона, оказывается, уже сменила позу. Верный трабант стоит теперь чуть ближе — у правого подлокотника. И ладонь телохранителя не просто лежит на рукояти меча, но — крепко сжимает оружие.

Значит, Фридриху-Фердинанду пфальцграф смешным не казался.

Пауза затягивалась. Сверх всякой меры. Шли секунды. Одна, вторая, третья…

Карл Осторожный наконец нарушил молчание:

— Ты всегда был непозволительно горяч, сын, но сейчас…

Курфюрст наморщил лоб, подбирая подходящее определение, и никак не мог найти то самое слово, которое верно выразило бы его чувства. И — нехорошие предчувствия.

— Сейчас ты стал каким-то…

Снова тянулась пауза.

— Каким, отец? — прохрипел-поторопил Дипольд.

Каким он стал?!

В горле у пфальцграфа пересохло. И першило, и саднило в горле так, будто стальная хватка оберландского голема, о которой он только что пророчествовал… будто она уже…

Говорить было трудно.

— Другим, — вздохнул Карл. — Другим ты стал.

И добавил — мягко, осторожно:

— Я не знаю, что именно в тебе изменилось, сын, я не знаю, что с тобой сделали там, в Оберландмарке, но…

— Что изменилось?! Что сделали?! — Дипольд аж скрежетнул зубами. Лютая злоба вновь переполняла его и рвалась наружу. — А как ты сам думаешь, отец, что может сделать со свободным человеком благородного происхождения заточение в клетке? Как может изменить рыцаря, привыкшего к мечу в руке, позорная цепь на ногах?

И опять Карл смотрел на Дипольда.