\

Видимо, результат доходчивых объяснений стражи, оберегавшей шатер пфальцграфа…

В левой руке стрелок мял берет, похожий на хлебную лепешку. В правой держал грязный холщовый мешок. В мешке лежало что-то большое и увесистое. Непокрытая голова арбалетчика, согбенные плечи, неуверенно-суетливые движения выдавали в нем простолюдина. «Наемник-ландскнехт, — решил Дипольд. — Или какой-нибудь разорившийся ремесленник с острым глазом и твердой рукой, развивший в себе талант меткого стрелка и подавшийся в городскую стражу».

Пфальцграф поморщился. Не любил он все же такую публику. Выскочки из низов всегда раздражали Дипольда. Чернь должна знать свое место. Впрочем, тот факт, что безродный стрелок дослужился до капитана, свидетельствовал либо о его немалых воинских заслугах, либо о сообразительности и пронырливости.

— Твое имя? — хмуро спросил Дипольд.

— Ганс, ваша светлость. Ганс Крухман, — зачастил арбалетчик. — Я капитан нидербургских…

— Знаю, — оборвал пфальцграф. — Говори, Ганс, что хотел сказать, только быстро.

Арбалетчик не сказал — показал. Повесил берет на поясной крюк, освобождая руки. Дернул завязки своего мешка и…

— Вот!

Мешок упал. В руке стрелка остался… осталось…

Содержимое мешка осталось.

Нидербуржец стоял у самого входа, почти не освещенного огнями, так что в полутьме шатра не сразу и разобрать… Хотя нет, кое-что разобрать все же можно.

Ганс Крухман держал в руках ком черных перьев.

Птица. Большая птица. Неужто ворон? Опять?! Вспомнился замок отца, Фридрих, встревоженный хлопаньем крыльев…

Да, это был ворон! Только на этот раз — дохлый. Капитан арбалетчиков держал падаль за сухие когтистые лапки. Широкие крылья бессильно обвисали, прикрывая голову. Виден был только длинный раззявленный клюв. Птичья грудь разворочена арбалетным болтом. На ковер капает свежая еще кровь. Упало, кружась, черное перо.

— Зачем ты притащил это сюда? — угрожающе процедил сквозь зубы Дипольд.

— Тут такое дело, ваша светлость… — сбивчиво заговорил стрелок. — Я уж давно заприметил этого ворона… Он летит за нами, почитай, от самого Нидербурга… И сегодня тоже… Кружил над лагерем… Ну, я его сбил и…

— Эка невидаль! — Дипольд свел брови. — Ворон почуял поживу, вот и летит за войском. И что с того?

Почуял поживу… Всего лишь… Потому и летит… Ведь верно? Ведь так и есть? Нехорошее предчувствие кольнуло сердце пфальцграфа. Снова вспомнился Фридрих. И хлопанье черных крыльев в пустынной галерее донжона. Воспоминания эти почему-то вселяли смятение в душу, пробуждали тревогу. Которую сейчас, здесь, на военном совете, выказывать никак нельзя.

А все проклятый нидербуржец с крылатой падалью в руках! Дипольд уже намеревался кликнуть стражу — вывести стрелка, выпороть хорошенько.