\

В то время как с другого — дальнего — края приближались, громыхая металлом, механические великаны.

Големы двигались быстро и уверенно. Сбившиеся в кучку люди стояли. Ждали… Десять бронированных монстров. И десять человек. Это тоже было как турнир. Но только — «как». Странно и страшно это было, и с истинным турниром, где равный бьется с равным, не имело ничего общего.

Боум-ш-джз-з-зь! Боум-ш-джз-з-зь! — вновь тяжело ступали по старому ристалищному полю железные ноги. Как в тот проклятый день, ставший для Дипольда Славного первым днем бесславного плена. Только теперь ног этих было не две — двадцать.

Еще издали, когда до оберландских монстров оставалось около сотни шагов, нидербуржцы попытались начать переговоры.

Четверо посланцев — стоявших впереди с бархатными подушечками в руках — низко склонились и протягивают ключи приближающимся големам. Прячут головы, лица, взгляды. Еще один — самый голосистый — кричит громким, словно у герольда, но дрожащим, часто срывающимся голосом.

Речь, судя по всему, была долгой и витиеватой, но ветер доносил до крепостных стен лишь отдельные слова и фразы. А на стенах — мертвая тишина. И если напрячь слух — можно разобрать:

— …жители Нидербурга и предместий… нижайше и смиренно… его светлости… благороднейшему, доблестнейшему… мудрейшему, отважнейшему… непобедимому и благонравному… господину маркграфу… достойному властителю Оберландмарки… ключи от города…

Боум-ш-джз-з-зь! Боум-ш-джз-з-зь!

Големы наступали, не отвечая. Ибо не для разговоров — для другого были предназначены. Сотня шагов, разделявшая механических рыцарей и послов Нидербурга, уменьшилась вдвое.

Выкрики голосистого переговорщика становились громче, истеричнее, бессвязнее, слова — уничижительнее:

— …взываем к милости… молим о великодушии… покорнейше просим… снизойти… не учинять… коленопреклоненный град… заранее согласны… любые условия сдачи…

Полусотня человеческих шагов для великана-голема — и того меньше. Десятка три, быть может. В лучшем случае.

И — боум-ш-джз-з-зь! Боум-ш-джз-з-зь!

Расстояние сокращалось.

Быстро.

Нидербуржские послы кричали.

Громко.

Но с места парламентеры пока не двигались. Не бежали, не спасались. Все десять — будто оцепенели. Будто напрочь утратили способность соображать. Будто верили еще в спасительную силу увещеваний и щедрых посулов.

Или просто знали, что бежать более некуда.

— …готовы заплатить… любой выкуп… с радостью подпишем… любой договор… выполним… любую волю…

Переговорщик торопился. Захлебывался. Словно хотел успеть выкрикнуть до рокового момента встречи все, что был в состоянии придумать.

Словно это могло помочь.

Но зря он кричит, зря рвет глотку. Дипольд неодобрительно покачал головой.